Последний герой

      Лиса.       Маленькая облезлая лиса, почти незаметная в грязно-рыжей танковой колее, ничуть не похожая на гордых священных зверей, сидящих у ног Аматерасу.       Смерть всех делает уродливыми.       Феретто всегда ненавидел уродство, но оно вот уже третий год будто в насмешку преследует его.       Нет — следует за ним.       Выругавшись себе под нос, Феретто убирает с лисы начищенный до блеска лакированный сапог.       И какому же болвану хватило дерзости обратить оружие против священного зверя?!       Этим глупым южанам что, мало пленных гайдзинов?! Ему ведь ещё нужно наказать тех бездельников, которые…       Виски взрываются беспощадной болью, и Феретто со злостью мотает головою, уставившись в лисьи глаза — пустые, бессмысленные, расчерченные сетью мёртвых лопнувших сосудов.       Священный или нет, этот маленький зверь наверняка не успел понять, отчего и зачем он умер.       Та северянка… тоже не успела.       Однако в её чёрных раскосых глазах и после смерти читалась ненависть.       Простая, понятная, привычная, знакомая ему по сотням мёртвых и живых глаз до — в сожжённых дотла сёлах и в увенчанных солнечным знаменем городах, на омытых северной кровью заставах и близ взорванных мостов.       В застенках реформированной братом кэмпэйтай.       Во снах и наяву.       Все северяне знали, за что им приходится умирать, и были до боли в висках понятны ему в своём глупом животном упрямстве.       Все, кроме Ли Джина.       Феретто позорно жмурится, силясь прогнать непрошеные воспоминания, но всё равно видит перед собою лицо того невозможного мальчишки — круглое, простоватое, запачканное кровью и копотью, совершенно не похожее на…       «Я не предаю Империю, но хочу спасти её! Спасти тебя, сестру… нас всех! Рано или поздно он развяжет большую войну! За Стеною говорят, что акула будет рада, если весь мир окажется под водой, а потому…»       Он закрывает глаза и уши — как тогда, в шестнадцать лет, гонит прочь до боли знакомый голос.       Мудрость обречённых на забвение застенных мудрецов ему тоже не нужна.       Предатель давно уже в Мёртвых Рвах, но лживые слова ранят даже сквозь время и пространство, они мучают, пугают, заставляя его, второго из Сыновей Солнца, замереть в первобытном ужасе, вглядываясь в собственную память, как глупый рыбак вглядывается в тёмные океанские волны, приметив в них плавник или хвост морского чудовища.       Вздор! Глупый вздор!       Ему нет дела до праздных мыслей!       Гораздо важнее выяснить, кто посмел обратить оружие против священного зверя, за отнятую жизнь которого на Островах полагается смертная казнь.       Феретто сапогом переворачивает мёртвую лису — маленькую, жалкую, навек окоченевшую в тяжкой предсмертной судороге — и хмурится, не разглядев на блёкло-рыжей шкуре ни ран, ни разрывов, ни даже малой царапины.       Мудрецы древности учили, что мёртвая лиса без видимых телесных повреждений почти наверняка побывала смертным вместилищем Ками-но-Кицунэ, явившейся на землю карать кого-то из смертных по велению своей госпожи. Они верили, что пожравшая душу зверя злая сила могла навредить и неосторожному человеку, принести ему неудачи и болезни, а потому от такой лисы следовало держаться подальше.       Как, впрочем, и от всякого гниющего трупа.       Феретто с брезгливостью выпрямляется, оправив полы мантии.        — Эй, как тебя там! — кричит он кому-то из имперских часовых. — Поди сюда! Немедленно!       Эту лису убил осенний голод или — вернее всего — контузия от взрывной волны, но уж точно не демон из старых сказок.        — Почему у тебя посреди лагеря валяется мёртвый священный зверь?!       И — что более важно — не кто-то из его солдат.       Значит, ему не придётся наказывать этих болванов ещё и за это.       Неужели нельзя выполнять приказы так, как должно?!       Солдат глупо кланяется и шепчет глупые оправдания, от которых в груди Феретто снова поднимается раздражение.        — Я, что ли, должен выполнять твою работу?! Два наряда вне очереди! И убери это отсюда!       Солдат непонимающе хлопает глазами.        — Предай священного зверя земле, болван! И поживее — он уже начал смердеть!       От лисы и правда тянет сладковатой гнилью.       Так же, как от мёртвых северян.       Эдак ему никаких заокеанских духов не хватит! Надо немедля сказать адъютанту, чтобы…       Выругавшись, Феретто привычно прикладывает к лицу надушенный платок. Ему не доставляет никакого удовольствия разглядывать мёртвое животное, и потому он смотрит вверх, сквозь прозрачные слои воздуха, на шапки диких гор, на поросшие соснами склоны, на туман от далёкой реки. Может, снова покажется тот глупый тигр?       Тигр не показывается.       Солдат, вернувшись с лопатой, подцепляет ею лису и идёт прочь — мимо танков, мимо вони прогоревших рвов, мимо опрятного белого здания в цветах гибискуса.       Там санчасть.       Там глупый мальчишка с лицом гайдзина и речами неупокоенного мертвеца.       Там страх — чёрный, солёный, захлёстывающий с головою, сродни страху рыбака, отделённого от всех чудовищ океана дном одной только лодки, давшей течь.       Только вот Феретто — не жалкий рыбак.       А ночные кошмары в победительных лучах Аматерасу наверняка окажутся не страшнее глупого лесного бурундука.