Последний герой

      Его выдёргивает из пучины сна чей-то взгляд — царапает, режет, обжигает до самых костей, подобно злым алым лучам гневной Аматерасу. Только вот наполнен этот взгляд до самых краёв одной только тьмою… и страданием.       Ещё не до конца проснувшись, Ли Джин думает, что так мог бы смотреть Император Цукиёси из островных легенд, один из первых Сыновей Солнца, в стародавние времена бросивший вызов своей божественной матери и за то обращённый ею в камень и до скончания веков обречённый глядеть в океанскую бездну, полную чудовищ.       А потом взгляд снова обжигает его до самых костей, заставляя подскочить на постели и едва не сбить на пол опустевшую капельницу, о которой распорядился пришедший ночью имперский врач. Он велел оставить Ли Джина в процедурной, под наблюдением, но сейчас комната пуста.       Наверное, пугающе реальный взгляд был всего лишь порождением пережитой боли и неспокойного сна, грозящего обратиться в кошмар.       Но всё же…       Стараясь не тревожить перебинтованные рёбра, Ли Джин осторожно встаёт с постели, отодвигает занавеску и… тотчас же отшатывается, увидев длинную тощую фигуру Принца Хорька.       Впрочем, тот слишком далеко, чтобы и правда заметить Ли Джина в окне госпиталя, и он вовсе не смотрит в его сторону — приказывает что-то офицерам, с раздражением размахивает биноклем, придирчиво оглядывает разорённую им деревню, будто чванливый дореволюционный янбан — собственные владения.       Ли Джин крепче сжимает кулаки, сглатывая подступивший к горлу тяжёлый ком.       Теперь, когда перевал Тальбок потерян, имперцы двинутся через горы, а потом попытаются взять Тоси, восточную столицу Севера, тренировочную базу «Ландыша», город-символ, город-знамя, город-надежду.       Они… сделали бы это и без Принца Хорька.       Ли Джин на правильном пути.       И не имеет права на ошибку.       Против воли он снова глядит в окно, на идущего от госпиталя давешнего врача — седеющего, степенного, но всё ещё статного, в небрежно наброшенном белом халате поверх мундира.        Завидев Принца Хорька, врач кланяется, но тот лишь раздражённо обрывает его и спрашивает о чём-то, кивая на госпиталь с нетерпеливостью великовозрастного капризного мальчишки, играющего в войну.       Наверное, справляется о раненых перед большим наступлением.       Наверное, ему не терпится поскорее снова бросить их в бой.       Не терпится снова убивать.       К горлу снова подкатывает вызванная контузией тошнота.       Ли Джин запрокидывает голову, дыша часто и неглубоко, а через несколько минут, когда нехитрое упражнение помогает, снова переводит взгляд на окно, теперь только понимая, насколько глуп, безрассуден, почти невыполним избранный им в лихорадке план.       Пусть так.       Другого плана у него нет, а потому он просто смотрит, как Принц Хорёк с торопливой бесцеремонностью машет рукой, обрывает собеседника на полуслове, заканчивая наскучившую ему беседу. Как после надменно вскидывает острый подбородок, с высокомерием расправляет плечи и наверняка кривит тонкие сухие губы презрительной усмешкою, задержав на окнах госпиталя тяжёлый пристальный взгляд.       Такой же, как в том сне.       Ли Джина вновь ожигает мучительная дрожь, а Принц Хорёк чеканным быстрым шагом скрывается из виду.       Он уходит, но почему-то исчезновение его не приносит Ли Джину облегчения — только ужас сродни ужасу выжившего в кораблекрушении одинокого пловца, который, окидывая воспалённым взором океанскую гладь, ясно разглядел средь злых сизых волн плавник акулы, а посмотрев снова — вдруг потерял его из виду.       Потому что это не обязательно значит, что акула убралась восвояси.       Может, она была сытой и правда потеряла интерес к непривычной для неё добыче.       А может… она ушла под воду, чтобы по своему акульему обычаю броситься на жертву из глубин, и уже несётся вперёд, распахивает жадную пасть, готовясь уничтожить, искрошить, искалечить навсегда.       А что, если Принц Хорёк в это самое время подписывает ему смертный приговор?       Вдруг он вообще не захочет слушать?       Ли Джину становится холодно, будто ледяные океанские волны уже сомкнулись челюстями над его головою, но его тягостные мысли обрывает давешний перебинтованный южанин.        — Вот тебе твоя форма, гайдзин, — говорит он потухшим голосом, открывая дверь процедурной и бросая на кушетку что-то тканевое и чёрно-сизое. — Одевайся и топай в столовую! Тебе что, особое приглашение нужно?       В голосе южанина читаются стыд и неприкрытая досада. Наверное, это потому, что Ли Джин стал невольным свидетелем его унижения.       Впрочем, это неважно.       Собравшись с духом, Ли Джин надевает форму — жёсткую, чужую, похожую цветом на осенний прилив и на акульи спины под океанской волной.       Форма обхватывает тело рыбьей чешуёй и в одно мгновение делает Ли Джина похожим на одного из южан.       Или… на предателя.       Отчего-то на ум приходит старая сказка о крестьянине, что из сострадания назвал токкэби другом и оттого сам обратился в жестокого демона, но… жизнь порою сложнее даже самых мудрых сказок.       Он не предаёт.       Он спасает жизни.       Да вот только… он идёт вслед за ворчащим южанином, чувствуя, что в голове не осталось ни единой связной мысли, как перед тем экзаменом в университете, который он едва не завалил, зачитавшись накануне вместо сопромата сборником старых сказок.       Что сказать, если он даже не знает, о чём его спросят?       Если… вообще спросят.       В столовой южане не обращают на Ли Джина никакого внимания — должно быть, почитают за своего, а его перебинтованный провожатый немедля подсаживается к своему тощему очкастому брату, начавшему вполголоса говорить что-то о взятке дежурному офицеру и о том, что Его Высочество никогда не присутствует на экзекуциях лично.       Ли Джин горько усмехается.       Разве это и любовь к дивному голосу заокеанской певицы делают Принца Хорька меньшим чудовищем, нежели беспощадный владыка Хризантемового трона, рождённый от одного с ним отца и одной матери?       Ли Джин берётся за палочки, подхватывая ими горячий ароматный рис.       Если ему и правда суждено убить Императора, он должен быть сильным.       А ещё — должен…        — Эй, как тебя там, Ли Джин?       Акула всё-таки хватает его страшными челюстями, показавшись из чёрной океанской глубины.       В столовую вваливается давешний лейтенант, злой и взъерошенный, будто надоедливый шкодливый кот, отведавший хозяйского сапога. Он сердито рыщет взглядом по лицам оживившихся южан и кривится, заприметив Ли Джина:        — А ну-ка поднимайся и ступай за мной, живо! Дэнка Феретто ненавидит, когда его заставляют ждать!