Последний герой

      Темноватая прихожая, в которую вталкивает его лейтенант, прибрана дурно, словно бы второпях.       А ещё в ней густо и сильно пахнет какими-то цветочными — кажется, фиалковыми — духами, наверняка очень дорогими, собранными далеко-далеко на западе, в чудесном городе вегукин, с трёх сторон окружённом могучей сонной рекою.       Ли Джину… хотелось побывать там однажды, взглянуть на высокую стальную башню, по грубым каменным ступеням спуститься в подземное кладбище-катакомбы, загадать желание под Стеною любви, прося благословения местных богов. Может, даже не одному, а с предсказанной отцом гонг-джу-ним.       От глупой, неуместной, почти постыдной мысли Ли Джину становится дурно, и он с силой мотает головою, прогоняя наваждение.       Сейчас… он выполняет иное пророчество.       Под их сапогами хрустят светло-лиловые пахучие осколки толстого стекла. Бутыль от духов?       Ли Джину… почти жаль невезучего слугу, что, вытирая полки, по неосторожности смахнул на пол драгоценную сверкающую бутыль, наверняка ценимую много дороже его жалкой жизни.       Лейтенант с обидою толкает осколки носком сапога, загоняя их под табурет.       Наверное, это он разбил духи.       А может, их расколотил сам же Принц Хорёк. На карикатурах, творимых лучшими северными художниками под умелой рукою товарища Джиён, министра культуры, Матери Народа и анэ Вождя, он постоянно что-то разбивал или швырял в ярости от поражений, а после в недостойных даже лечебницы истерических припадках вопил на имперцев и южан. Слишком изнеженный, чтобы одеться самостоятельно, он не мог натянуть сапоги и мантию без помощи дюжины солдат, но щедро раздавал им затрещины или же… с похотливой ухмылкою хватал ниже спины.        — Жди здесь.       Лейтенант скребётся в дверь провинившимся котом, а Ли Джину становится страшно — до немоты, до боли в рёбрах, до мыслей, спутавшихся в клубок оголённых проводов.        — Войдите! — отвечают лейтенанту из-за двери с плохо скрываемым злобным раздражением.       Прямо как на тех карикатурах.       Ещё недавно, у солдатского костра перед битвой за перевал Тальбок, карикатуры казались Ли Джину смешными, остроумными, вселяющими надежду.       Сейчас же… Созданные с единственной целью — высмеять чудовище, лишить его силы, дать защитникам Севера надежду — они едва ли полезнее листа промокшей бумаги против акульих челюстей.       Лейтенант исчезает за дверью, будто в жадной пасти морского чудовища, оставляя Ли Джина наедине с резким запахом духов и собственным растущим ужасом.       Потому что реальный Принц Хорёк не был ни глупым, ни изнеженным, а побед у его армии было куда больше, чем поражений.       Вдруг он не поверит?       Вдруг решит, что спасший его недочеловек не достоин встречи с Императором?       Вдруг вообще позвал… не говорить?       Его ошибает холодный пот, но вернувшийся из акульей пасти лейтенант со злым шипением толкает его в спину:        — Иди.       Зажмурившись, будто перед прыжком в океанскую пучину, Ли Джин берётся за ручку покрытой облупленным лаком двери.       Комната, служившая её прежнему хозяину — бригадиру или председателю местного колхоза — спальней и кабинетом в одночасье, ныне доверху забита имперским барахлом, выброшенным из чёрных лаковых чемоданов словно бы в спешке, без цели и системы.       А духами тут пахнет просто нестерпимо.       Принц Хорёк восседает за видавшим виды столом, будто на троне, сосредоточенно выписывая что-то на разложенном перед ним бумажном листе.       Он не приветствует Ли Джина ни словом, ни кивком головы.       Не предлагает ему стул.       Лишь на мгновение он поднимает голову, смерив Ли Джина прежним тяжёлым взглядом, а после продолжает резкими движениями выводить что-то на бумаге, словно бы забыв о его присутствии.       Ли Джин не знает, куда деть себя.       Его пугает неестественная, густая тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом шариковой ручки.       Его пугает запах фиалковых духов.       Его пугают резкие, броские, словно бы лишённые возраста черты, что притягивают взгляд своей опасной, погибельной, противоестественной красотою, будто переменчивая океанская гладь в краткий миг меж штилем и штормом, скрывающая под собою чудовищ.       Карикатуры… были лишь искажённым отражением Принца Хорька, а вот в нём-реальном куда вернее угадывался выросший высокомерный подросток из учебника по истории, как две капли воды похожий на собственного брата, только-только взошедшего на трон. Он стоял на помосте рядом с Императором — тенью и отражением, уменьшенной копией, другом и первым из соратников, горделиво вздёрнув подбородок и с холодной усмешкою глядя, как казнят приливом кого-то из бунтовщиков.       Уже тогда ему нравилась кровь.       Южане говорили, что Принц Хорёк не участвовал в зверствах и не желал даже глядеть ни них, но разве оттого они переставали быть прямым его повелением?       Ли Джин старается дышать спокойно и ровно, силится хоть ненадолго задержать взгляд то на чемоданах, то на золотой статуэтке Аматерасу перед лицом Принца Хорька, то на имперском солнце за его спиною.       Безуспешно.       Почему… почему он молчит?       Зачем… издевается?       Принц Хорёк резко дёргает рукою, хватая стоящий перед ним стакан с водой, делает несколько мучительно-жадных глотков, двигая острым кадыком, а после вновь возвращается к своему занятию.       Он пишет быстро, зло, с нажимом, будто нарочно вспарывая бумагу.       Он ничего не говорит, не грозит расправой, не бранит за чересчур — до неприличия — пристальный взгляд, но отчего-то молчание это кажется Ли Джину преддверием гибельного шторма.       Он всё же усилием воли отводит взгляд от неправильно красивого лица, скашивает глаза на лист бумаги.       Исписанный не иероглифами, а пересечениями злых отчаянно-яростных линий, похожих на следы когтей, что оставляет тигр на шкуре растёрзанной им добычи… или же на краях пленившей его ловчей ямы.       Руки холодеют от ужаса, на лбу выступает пот, а сердце начинает колотиться где-то в горле.       Пока он зачарованно вглядывался в бездну, бездна тоже рассматривала его с голодной усмешкою.       Рассматривала, взвешивала и выжидала, как ударить, чтоб наверняка.       Будто прочитав его мысли, Принц Хорёк рывком переворачивает лист, с силой прижав бумагу статуэткой Аматерасу — драгоценные лисы в шаре над руками богини качаются в колдовском зверином танце, а свет медленно перетекает чернотою.       Ли Джин успевает подумать о том, что это красиво.       А потом Принц Хорёк наконец поднимает голову, искривив тонкие черты в раздражённой гримасе:        — Это ты что же, так и будешь стоять в дверях, глупый мальчишка?!