Последний герой

       — Когда и как ты попал в плен?       У Принца Хорька неприятный голос — резкий, надтреснутый, отрывистый, будто скрежет гвоздя по металлу или дребезжание осколков льда в железной кружке.       А ещё — голос этот насквозь пропитан недовольством.       Принц Хорёк спрашивает много, вразнобой, меняя темы и вновь возвращаясь к ним, без цели, без смысла, без системы.       Спрашивает про отца, про школу и про университет.       Про битву за перевал Тальбок, про плен и про малую родину, крошечную деревню в горах у самой границы с Югом, ненужную Империи, но — как и всё ненужное — без жалости стёртую ею с лица земли.       Снова спрашивает об отце.       Ли Джин где-то слышал, что так и должно вести допрос шпиона — запутывать, утомлять, истощать внимание, стягивая вокруг незримые силки из слов и меняющих обличье формулировок, дожидаясь одной-единственной, но роковой ошибки.       Но отчего-то… ему приходит на ум не зверь, скрадывающий добычу у водопоя, а маленький принц из заокеанских сказок, что никак не мог собрать из льдинок слово «Вечность» и оттого злился, плакал, до содранных костяшек колотил кулаками по льду, пачкая его кровью. После — с маниакальным упорством вновь брался за работу. У принца ничего не выходило, потому что взор его был затуманен чёрным колдовством, а сердце обратилось в кусок льда. Конечно же, в сказке искренняя любовь не то сестры, не то невесты принца оказалась сильнее тех чар, но… это всего лишь сказка.        — Твой отец… погиб в первые недели войны, так? — спрашивает Принц Хорёк с внезапным раздражением.       Он меняет темы и вопросы с хаотичной, бессвязной, понятной только ему последовательностью, и его, кажется, совершенно не интересуют ответы Ли Джина, повторенные многократно.       Он словно бы ищет нечто иное.        — Нет, двумя месяцами ранее, от… от старости.       В горле встаёт тяжёлый ком. Отец Ли Джина мог бы быть ему дедом, а его сыновьям от первой жены, погибшим в революцию, сейчас наверняка было бы больше, чем Принцу Хорьку. Впрочем, подкосил отца… не возраст.        — А точнее? — щурится Принц Хорёк, почувствовав, должно быть, предательскую дрожь в его голосе.       Наверное, ему часто лгали.       Ли Джин врать не умеет.        — У него… случилось кровоизлияние в мозг, — отвечает он, набрав в лёгкие столько воздуха, сколько позволяют ему тянущие тупой болью рёбра. — Врач добирался из Хванчхона слишком долго, и мы…       Он замолкает, не сумев справиться с собою, лишь снова и снова вдыхает смешанный с фиалковыми духами воздух.       Только бы не разреветься опять, вот так, перед врагом, перед… Принцем Хорьком!       Врач из райцентра не помог бы отцу, даже живи он в соседнем с ним доме.       Даже простой токкэби, изгнанный из тела смертного, всегда забирает с собою долгие годы его жизни, чужеродной силою рвёт сосуды, ломает кости, оставляет после себя слепоту, безумие или — если повезёт — только лишь извечный полночный страх.       Разум же бога в человеческом теле… подобен дикому пламени, обрушевшемуся вдруг на хрупкие стенки бумажного фонаря.        — У моего тоже, — вдруг говорит Принц Хорёк и хмурится, будто бы ему больно, нехорошо или… жаль? — Ты скучаешь по нему?       Он сидит, глядя на Ли Джина, как тот мальчик из сказки — на непостижимую ледовую загадку.       Ли Джин с силой прикусывает щёку, прогоняя странную мысль, глупую, неуместную, неправильную.       Сейчас всё… неправильно.       Потому что у Принца Хорька сердце не заколдованное, просто злое и жестокое, и… наверное, хорошо, что невеста или жена ему не нужна вовсе. Её любовь, даже самая горячая и искренняя, не изменила бы человека, рождённого чудовищем, не растопила бы незримых чар, лишь обрекла бы эту несчастную женщину на самую мучительную и медленную казнь из всех возможных.       Принцу Хорьку не нужны женщины. Как и причины для того, чтобы быть жестоким, чтобы мучить, калечить, ломать.       Разве может потомок беспощадной Аматерасу быть иным?        — А что же… твоя мать?       Допрос, пугающе, до неправильности похожий на беседу, отчего-то злит Принца Хорька.       Услышав о Ли Йонге и о матери, умершей родами, он кривится, с шумом втягивает воздух, загнанно поводит головою. Точь-в-точь пёс из имперской легенды, выбранный жрецом для обращения в мстительного демона-инугами и для того по горло закопанный в землю перед недосягаемым для него куском мяса.       Наверное, Ли Джину стоило бы испугаться, но он стоит, будто обратившись в камень.       Его скручивает почти физическая боль, много страшнее боли в рёбрах и в разорванном демонической лисою плече.       Боль, до того отчаянно гонимая, ныне возвращается с новой силой, опаляет разум безжалостной кроваво-алой вспышкой, ударяет в ноздри запахом бензина и вскрытой человеческой плоти.        — …же, не слышишь меня, глупый мальчишка?! Отвечай сейчас же!       Будто сквозь туман он видит, что Принц Хорёк приподнимается со своего места, глядя не то с раздражением, не то с беспокойством.       Ли Джину плевать.       Как там говорили те, на площади?       Предатель. Убийца. Враг народа.       Вот кто он есть.       Вот кем он будет, даже если у него всё получится.       Ему не жаль себя, но Ли Йонг…       Он беспомощно оглядывается, шатаясь от боли, выискивая, за что бы зацепиться враз ослабевшими руками.        — Что с тобой?!       Ли Джина окатывает густой фиалковой волною, а потом Принц Хорёк, с нечеловеческой быстротой оказавшийся рядом, сильно встряхивает его за плечи, задев стальными пальцами рану — рёбра простреливает новой болью.       Имперское солнце за опустевшим стулом качается хищно, насмешливо, зло.       Так… так не может быть!       Не понимая, что делает, Ли Джин вцепляется в отвороты расшитой хризантемами лиловой мантии и запрокидывает голову, почти крича в потрясённое лицо:        — Нет! Великий Мин-Хо не оставит меня! Я… я родился в революцию, и у меня ошибка в метрике! Ли Йонга… оформлял в интернат отец, а по документам я… не брат ему!        — И что же с того?       Принц Хорёк, кажется, даже забывает рассердиться, лишь с удивлением рассматривая Ли Джина с высоты своего роста.        — Его не накажут за моё… моё предательство! — кричит Ли Джин со всей силы измученных лёгких. Не для Принца Хорька — для себя самого! — Не сошлют сажать рис в ледяной воде в лагерях за колючей проволокой! Он… он будет жить и оставит след в мире!       Принц Хорёк хватает его за руки, силясь отцепить их от собственной безжалостно смятой мантии.        — Замолчи сейчас же, несносный мальчишка! Если ты думаешь, что…       Ли Джин не думает.       Его сознание ускользает, и он проваливается куда-то в темноту, в жадные звериные пасти демонов-инугами и в густой запах фиалковых духов.