Последний герой

      Мальчишка — кажется, он потерял сознание — почти наваливается на Феретто, скользя безвольными руками в извращённом, неправильном подобии объятия.       Двадцать два года назад он сам так же хватался за плечи предателя, из окна дёшевой гостиницы тянуло ночным приливом, тростник ковра царапал босые ступни, и можно было ударить, вырваться, выкрутиться из объятий, вдруг ставших мягкой стальною хваткой. В конце концов, его сил уж точно хватило бы на то, чтобы разбудить прислугу задушенным позорным воплем. Однако он предпочёл потратить драгоценные секунды иначе. Он цеплялся гаснущим взглядом за красивое скорбно-уверенное лицо, силясь понять, за что, как, почему тонкие пальцы, до того нежно скользившие по шее, вдруг с ужасающе-спокойной силою пережали сонную артерию.       Феретто делает осторожный вздох, прогоняя призрачное удушье, и вновь переводит взгляд на мальчишку, что лежит на его руках безмолвной куклою. Нет — мешком с тренировочными камнями-макиаги, однажды едва не вывернувшими ему запястье в Академии.       Ли Джин действительно тяжел, несмотря на сложение и малый рост, и Феретто, поморщившись, перехватывает его ноющей рукою.       Он не знает, что делать.       Умом он понимает, что надо бы бросить мальчишку на пол, на стул, да хоть на собственную постель, привести в чувство пощёчинами или ледяной водою из стакана. Если не поможет — позвать врача.       Но он просто по-глупому стоит, сжимая маленькое крепкое тело в почти-объятиях, прислушиваясь к тишине и дыханию, одинаково слабому у обоих: у мальчишки — от обморока, у него самого — от старой боли, вгрызшейся в сердце тысячей акульих зубов.       Наверное, потому его сердце колотится отчаянно и яростно, как у загнанного зверя, ударяет в виски подобно оружейному залпу, мучительным спазмом отдаётся в горле.       Он не знает, что делать, и оттого просто смотрит на посеревшее лицо мальчишки и на желтизну на его плотно сомкнутых веках, на растрёпанную голову, склоненную к плечу Феретто словно бы с доверием.       Он вдруг с пугающей ясностью понимает, что так же лежал на руках Асако той тихой сентябрьской ночью, погубившей всё.       Отчего-то он знает, что потом Асако сам с аккуратностью одел его, сам нёс по улицам как захворавшего или перебравшего сакэ, сам передал ждущим у пирса людям сёгуна.       Потому что Асако легко мог устроить засаду в гостинице или не участвовать в похищении вовсе.       Мог бы просто опоить.       Мог бы, наконец, выбрать… иной момент для нападения.       Наверное, сёгун бы понял его.       Но…       «Я не унижу тебя… вас мольбою о прощении, потому что я сам выбрал Империю».       Он всегда решал бесповоротно, до самого конца, без страха и сожалений, сжигая мосты.       Так же, как этот глупый мальчишка.       Сейчас Феретто может решить тоже.       Одно повеление, один жест или даже один только взгляд — и он никогда более не увидит проклятого мальчишку.       Феретто болезненно жмурится, жалея, что нельзя потереть пальцами виски. Ему трудно дышать, в его ушах снова грохочет кровавый прилив, а душу будто терзают сотни крылатых псов-инугами.       Смерть или изгнание Ли Джина не заставят их исчезнуть, лишь принесут боль ещё большую, а раз так…       Феретто с осторожностью опускает мальчишку на постель.       Несколько долгих мгновений смотрит на беззащитно запрокинутое лицо, растирая собственные затёкшие руки и силясь собрать мысли воедино.       Получается плохо, но ему плевать.       А потом с силой распахивает дверь, вновь едва не ударив ею давешнего лейтенанта. Не иначе, подслушивал.        — Личного врача ко мне! Сейчас же!       В конце концов, допрос ещё не окончен.