Последний герой

      Отчего-то на станции столичного метро густо пахнет фиалками.       Откуда они здесь?       В родной деревне фиалок было много, они распускались в горах как раз к началу третьего месяца весны, ко дню его рождения.       Больше не распустятся.       Как… как… он вообще здесь?       Почему?       Ли Джин непонимающе оглядывается вокруг.       Одёргивает обязательный колко-железный значок Триединства на собственной рубашке.       С недоумением подносит к глазам отрывной лист телеграммы с коротким, чернильным, совершенно не свойственным отцу: «Приезжай. Один. Без брата».       Отец знал, что ему не суждено пережить этот разговор, и что подобное зрелище… не для глаз семилетнего ребёнка.       Но почему Ли Джин видит это снова?       Серо-багровые своды столичного метро так высоки, что теряются в скудном освещении электрических ламп, а его стены способны выдержать не одну бомбардировку.       По меньшей мере, так говорит с экранов Вождь. А ещё он говорит, что война вот-вот начнётся.       Преподаватель политэкономии говорит то же. Он водит указкою по карте, рассказывая, что Империя наверняка нападёт с океана и от границы с Югом разом, но горы и доблестные войска Партии непременно остановят захватчика ещё под Хванчхоном.       Не остановят. Имперцы сожгли Хванчхон в первые дни войны.       Ли Джин… не может быть тут.       Ему уже незачем ждать вагон, незачем бежать потом на вокзал, а совсем потом — на электричку.       Его уже никто не ждёт.       Но он почему-то здесь, на станции.       Три года назад тут было не протолкнуться, а сейчас перрон неправильно, пугающе пуст, лишь где-то рядом говорят люди — кажется, несколько мужчин и девушка.       Почему… он не видит их?        — Неужели так сложно найти вену, бесполезная девчонка?! — спрашивает кто-то с плохо скрываемым раздражением. — Я, кажется, велел тебе лечить его, а не калечить!       Голос… знаком ему?       Девушка сбивчиво шепчет что-то про волнение и про руку-сплошной синяк, другой мужчина — про то, что нужно правильно рассчитать дозу.        — Так рассчитайте, и поживее!       Раздражённый голос ударяет в барабанные перепонки, заставляя дёрнуться — левую руку тотчас же обжигает боль, как от иголки, а потом её словно бы сдавливают злые призрачные пальцы.        — Лежи смирно, глупый гайдзин, — по-кошачьи шипят над самым ухом. — Я держу его, прекраснейшая Саюри!       Сейчас только Ли Джин понимает, что невидимые ему люди говорят по-имперски.       Этого не может быть.       Только не здесь, в подземном сердце столицы.       Это неправда, неправильно, не по-настоящему!       Здесь всё… ненастоящее.       Он мотает головой, прижав ладони к глазам, и слышит наконец единственный настоящий звук.       Пока ещё далёкий звук шагов.       Он срывается с места до того, как понимает, кому именно они принадлежат.       Она пришла за ним.       Ей нет места на Севере.       Нет места на перроне столичной подзёмки.       Возможно, вообще нет места среди людей.       Но она всё ещё царит в людских кошмарах, на кромке забытья и яви, там, где истёрзанный её смертными подручными разум бросает вызов гибели.       Цок-цок-цок.       Ками-но-Кицунэ всё ближе, и Ли Джин с отчётливостью слышит не то стук лёгких туфелек-дзори по бетону, не то скрежет хищных лисьих когтей.       Ему всё равно.       Он бежит почти вслепую, торопясь, оскальзываясь, сбивая дыхание, на пределе человеческих возможностей.       Только вот Ками-но-Кицунэ перестала быть человеком много тысячелетий назад — в тот час, когда вместе со своей кроткой сестрою воззвала к богине, умоляя не о защите, но о мести.       Только бы оторваться.       Только бы спастись.       Цок-цок-цок.       Он уже видит её тень по бетонным стенам, расписанным портретами Вождя и сине-багровыми символами Триединства — тень не то девы, не то зверя в её обличье.       Поворот.       Ещё один.        — Ну, и когда же твоё лекарство подействует?       Ли Джину плевать на недовольного призрака.       Лёгкие горят, рёбра и плечо обжигает болью.       На это ему плевать тоже.       Он взлетает по лестнице — вверх, к людям, к неясному свету, к надежде.       К злому красному небу, к обломкам домов и к земле, опалённой чудовищным оружием до черноты.       «Солнце съест Тигра».       Ли Джин со стоном рушится на колени, обхватив голову ладонями.        — Ты ничего не сможешь изменить, мальчик, — доносится до него тихое, мелодичное, пришедшее с той стороны. — Покорись своей судьбе.       «Потом съест Дракона».       Она вырастает прямо перед ним, сплетается из пепла сожжённых городов и из смрада замученных людской рукою тел — не лисицей теперь, но обманчиво прекрасной девой.       Впрочем, это всего лишь обличье — в Ками-но-Кицунэ вот уж много тысячелетий нет ничего человеческого.       «Потом — Ворона и Волка».       Ками-но-Кицунэ подходит всё ближе, и за её спиною — бесснежный холод разрушенного Тоси, осколки тысячелетней Стены и сеть уродливых лагерей «Отряда-732», усеявших Великую Степь.       Прекрасные раскосые глаза демоницы кажутся провалами Мёртвых Рвов, а полы широкого безлунно-чёрного кимоно тянутся за нею подобно страшным девяти хвостам.       «А потом уже никто не сможет его остановить».       Глотая бессильные слёзы, Ли Джин смотрит на вскипевшее ядом русло сонной западной реки.       На остов стальной башни над нею.       На отравленный ядерным пеплом дикий лес.       На тысячи мёртвых городов под беспощадным солнцем Аматерасу.       На устлавшие землю тела мертвецов и на мучения тех, для кого смерть стала бы избавлением.        — Покорись своей судьбе, — повторяет Ками-но-Кицунэ, и нежный голос её кажется повелительным тяжким грохотом тысячи орудий. — Тебе не победить.        — Нет, я могу!       Ками-но-Кицунэ ничуть не удивляется его ответу.       Она лишь пожимает плечами, а потом алые девичьи губы её обращаются звериным оскалом, а из нежных пальцев вырастают изогнутые чёрные когти.       Ли Джин инстинктивно дёргается, силясь упредить прыжок чудовища… и едва не падает с кровати на глиняный пол, удержанный руками прекраснейшей Саюри, лейтенанта и давешнего врача.       Прямо к чёрным лакированным сапогам Принца Хорька.