Последний герой

      Его возвращает к жизни малая ампула лекарства — тягучего, отвратительно-желтоватого, будто брызнувший на руки костный мозг. Наверяка эту сыворотку создали в лабораториях «Отряда 732», курируемых лично Императором, вытянув-выпарив из долгих мучений тех, кого имперцы равнодушно зовут брёвнами.       Император был биологом по образованию и потому в своих выступлениях не раз называл науку первым оружием и первым союзником доблестных островных солдат.       «Отряд-732» нужен владыке Благословенных Островов для развития медицины и создания биологического оружия, способного отнять многие жизни без единого бойца и без единого выстрела. А может, Императору и его подручным просто любопытно смотреть, как гниёт заражённая вирусом живая плоть. Им интересно, что будет, если не давать человеку двигаться и поить одним только солевым раствором. Они тщательно документируют, как долго мужчина, женщина или ребёнок смогут жить со вскрытыми заживо органами, с обморожением по всему телу или же с оторванными и пришитыми заново конечностями.       Этим людям… уже не помочь, но Ли Джин должен быть сильным ради оставшихся.       Вонь чудовищного лекарства примешивается к пропитавшему комнату запаху фиалок, которые он раньше называл своими любимыми цветами.       Пусть так. Лекарство даёт ему силы, чтобы подняться на ноги — с трудом, будто древний старец, мотая тяжёлой от обморока головою и против воли цепляясь за плечи врача и недовольного лейтенанта.       Впрочем, Принцу Хорьку это кажется достаточным.       Окинув Ли Джина долгим нечитаемым взглядом, он молча показывает ему на стул и гонит остальных прочь, едва не притопнув сапогом от раздражения.       Он что же… что же… собирается продолжать допрос?       Вот… сейчас?       Впрочем, ничего удивительного — чудовищам неведомо милосердие.       Ли Джин вжимает голову в плечи, ожидая новых вопросов, лишённых всякого смысла, но злых, тяжёлых и безжалостных, будто автоматная очередь.       А если… если пытка?       Если ему не дали умереть лишь для этого?       Выдержка изменяет Ли Джину, и он с ужасом оглядывает комнату, стол, длинные холёные пальцы Принца Хорька, сложенные в нервный шпиль.       Не будет же он… сам?       Впрочем, пыточных инструментов нет, а комната по-прежнему представляет собою до боли неправильное смешенье войны и праздного мира, Севера и Островов, строгого партийного быта и почти что будуара томной дореволюционной кокотки.       Густо-серые форменные мундиры и лиловые мантии, расшитые золотом.       Ворох выпавших из чемоданов рубашек с блестящими запонками и гора начищенных до блеска лакированных сапог, которых наверяка хватило бы на целый взвод.       Тусклый фиалковый блеск заокеанских духов.       Почти как на карикатурах товарища Джиён.       Впрочем, у некоторых приближённых Вождя — особенно у Белого Демона — вещей было даже больше, и Партия не находила это ни смешным, ни унизительным, ни позорным.       Ли Джин… совсем запутался.       Принц Хорёк, кажется, тоже.       Он сидит, полуприкрыв глаза и приложив пальцы к виску, будто мучаясь от усталости и головной боли, как самый обычный человек.        — Да ты, я вижу, издеваешься надо мною, глупый мальчишка?! — говорит он резко и словно бы обиженно, а потом вновь с жадностью тянется к стакану с водой.       Тут только Ли Джин понимает, что его губы тоже пересохли от жажды, а слова наверяка получатся тихими и слабыми.       Неубедительными.        — У меня уже мигрень начинается от твоих глупых выходок! — продолжает жаловаться Принц Хорёк почти доверительно. — Зачем ты вообще навязался на мою голову! Кто ты такой?       Ли Джин мотает головою, прогоняя боль и вселенскую усталость.        — Меня зовут Ли Джин. Этой весной мне исполнилось двадцать лет. У меня есть маленький брат. До войны я учился в столичном университете на инженера. Я мечтал однажды побывать в городе с высокой стальною башней. Мечтал загадать желание у Стены любви. А ещё — мечтал встретить…       Говорить становится трудно, и он, стиснув зубы, отворачивается к завешанному белыми тряпками окну.       Он с горечью думает о прекрасной и гордой гонг-джу-ним, предначертанной отцом.       Пророчества отца часто оказывались правдой, и это… не стало исключением.       Уже двенадцать лет назад отец всё знал о Юн Лин.        — … ту единственную, которая — как это говорят у вас в Империи? — станет мне рукою и глазами. Моим сердцем. Продолжением моей души.       Отец сказал, что Ли Джин встретит свою принцессу под лучами разгневанного солнца и обязательно спасёт её из страшной башни посреди океана, окружённой призраками и морскими чудовищами.       Отец любил говорить загадками и не сказал Ли Джину, что гонг-джу-ним погибнет от его же собственной руки.       Наверное, быструю смерть можно считать за спасение, ведь Император… не оказал бы убийце брата такой милости.       Но ему всё равно снова становится больно, а в глазах закипают предательские слёзы.       Принц Хорёк отчего-то слушает, не перебивая, лишь обмахивается сдёрнутой с головы фуражкой, будто ему душно или нехорошо.        — И я, — продолжает Ли Джин севшим голосом, — встретил такую девушку, но… но… отобрал её жизнь взамен вашей.       Ему кажется, что голос его вот-вот треснет, сломается, обгорит перегревшимся проводом, оставив после себя один только пепел и гибельные лилово-золотые искры.        — Я согласился с тем, что стану считаться врагом народа, и с тем, — он болезненно жмурится, чувствуя, что его голос падает до еле различимого шёпота, — что эта же участь может постичь моего брата.        — И всё же, ты сделал то, что сделал, — досказывает за него Принц Хорёк почти без злости. — Так повелел тебе долг перед Вождём и Партией?        — Нет.        — Тогда что?! Перестань юлить, а не то пожалеешь!       Кажется, Ли Джин уже привык к тому, что настроение этого человека непредсказуемо и переменчиво, будто океанская гладь, а его почти-благодушие в одно мгновенье может обратиться почти-яростью. Это пугает и отчего-то завораживает в одночасье.        — Так… сказал мне отец.        — Чего?!       За спиною Принца Хорька белеет знамя с алым имперским солнцем. Кажется, всю историю Островов это геральдическое солнце было просто круглым, как энсо, изначальный и неизменный облик реальности, но с восхождением на трон нынешнего Императора оно изменилось, будто выплеснуло вовне силу, копившуюся в нём тысячелетиями, раскинуло хищные руки-лапы-лучи по всему горизонту.       «Солнце съест Тигра. Потом съест Дракона. Потом — Ворона и Волка. А потом уже никто не сможет его остановить».       Ли Джину кажется, что он до сих пор слышит слова — страшные, могучие, повелительные, сорвавшиеся с исходящих кровавой пеною отцовских губ и в то же время словно не принадлежащие ему, порождённые волей куда более древней, нежели подвластна смертному сознанию.       Отец — или Мин-Хо, посетивший-изорвавший его разум — сказал тогда, что Аматерасу больше не следует естественной гармонии мира, но желает разрушить её без жалости.        — Мой отец… видел будущее, — Ли Джин крупно выдыхает, прогоняя из голоса непрошеные слёзы. — Он сказал, что под священной горою Тирисан я могу совершить жестокую ошибку или же… выбрать правильно.       Отец… пожертвовал жизнью, чтобы поведать ему самое важное своё пророчество.       Отец верил, что Ли Джин сможет.       Эта мысль придаёт Ли Джину сил, и он говорит уже увереннее, подняв глаза на Принца Хорька:        — И я выбрал. Я застрелил мою любимую, чтобы спасти… всех, и мне остаётся только надеяться, что она поняла бы меня.       Принц Хорёк дёргается, как от удара, а в следующий миг лицо его искажается в злобном раздражении.        — Поняла бы… предательство?! Ты… ты всего лишь жалкий трус! Помнишь, что сказали тебе твои товарищи, умирая?!       «Грязная шлюха».       «Шавка».       «Предатель».       В лицо бросается кровь.        — Нет, это не так!       Не помня себя, он вскакивает со стула, сжимает кулаки, как перед сражением насмерть.        — Я… я не предаю Север, но хочу спасти его! Спасти брата, товарищей, память об отце и любимой, спасти… всех. Я хочу, чтобы перестали гибнуть люди, чтобы прекратилась эта проклятая война, чтобы…        — Замолчи. Немедленно. Сейчас же.       Принц Хорёк говорит тихо, будто задыхаясь.       Он смотрит прямо на Ли Джина, но, кажется, не видит его вовсе.       Потому что с таким ужасом принято глядеть на бушующую стихию, демона или вернувшегося с того света мертвеца.       В какой-то миг Ли Джину становится остро жаль его — врага, чудовище, но всё-таки человека, вжавшегося в стул, будто забитый жестокой рукою истязаемый зверь — в прутья собственной клетки.       Потому что… так не должно быть.       Впрочем, в следующую секунду звериный ужас в чёрных раскосых глазах сменяется звериной же неконтролируемой яростью.       Ли Джин успевает инстинктивно отшатнуться.       Успевает попятиться к двери.       Успевает заметить быстрое отчаянно-звериное движение.       Успевает даже присесть, уворачиваясь от брошенного в него стакана — за спиною немедля раздаётся хрустальный звон, а лицо и шею окатывает ледяной водою.        — ВОН! — почти визжит Принц Хорёк. Он вскакивает из-за стола, затравленно озираясь, будто окружённый бесплотными призрачными врагами.       Остановив безумный взгляд на Ли Джине, он хватает со стола драгоценное лисье пресс-папье.        — ПОШЁЛ ВОН!       Ли Джин… прекрасно услышал и с первого раза.       Он успевает выбежать из комнаты до того, как дверь за его спиною содрогнётся тяжким грохотом и новым жалобным звоном.       А потом наступает тишина.