Последний герой

      Его приводит в чувство предсмертный звон подарка Кимико… нет, Императрицы.       Звон заглушает голоса — совсем разные, разделённые временем, пространством и смертностью, но одинаково безжалостные.       «Я… я не предаю Север, но хочу спасти его! Спасти брата, товарищей, память об отце и любимой, спасти… всех. Я хочу, чтобы перестали гибнуть люди, чтобы прекратилась эта проклятая война, чтобы…»       «Я не предаю Империю, но хочу спасти её! Спасти тебя, сестру… нас всех! Рано или поздно он развяжет большую войну!»       Всё ещё мучительные, слова впечатываются в память, дробятся, множатся, падают из окна самой высокой башни замка Вакамацу — вниз, прямо в океан и в чёрные прибрежные скалы, похожие на головы притаившихся морских чудовищ.       Башня пахла болью, бессилием и страхом, но… брат спас его двадцать два года назад, разве не так?       Брат спас его и покарал предателя.       Отчего-то мысль не приносит облегчения, словно… ложная и не принадлежащая ему, противоестественная, как попытки брёвен «Отряда-732» двигать пришитыми к срезам конечностями — чужими, обезьяньими или же своими собственными, отрубленными и прилаженными заново в уродливой пародии на изначальное.       Но это хотя бы мысль.       Феретто медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как возвращается к нему душевный баланс, разбитый негодным мальчишкой вдребезги.       Мальчишкой, виноватым без вины.       Феретто же… не попал в него?       Он не слышал, чтобы скрипела входная дверь, а значит, Ли Джин мнётся где-то в прихожей, не зная, куда себя деть.       Юный, храбрый, отчаянный.       Асако… был таким же.

***

      Феретто почти четырнадцать, и ему очень страшно.       Страх заставляет его нервно поправлять новенькую форму Академии, супить брови, с неудовольствием задирать голову к небу, словно бы глупые нежно-розовые цветы островной вишни — самая важная ему вещь во всей Империи.       Как бы не так!       Жёсткий воротник натирает шею, глазам больно от жгучего апрельского солнца, а невесомые лепестки осыпают лицо пахучим ласковым снегопадом.       Феретто с раздражением трясёт головою.       Глупые лепестки ещё и в волосы попали, наверное, смешали густо-чёрное с девчоночьим розовым, и Асако будет прав, если назовёт его смешным дураком.       Пусть только попробует!       Феретто вновь сердито дёргает короткие непослушные пряди, вытряхивая из них лепестки, а потом с волнением переводит взгляд на плац, на группу свободных от занятий старшекурсников, на стройную рослую фигуру Асако меж ними.       Неразлучные с трёх лет Феретто, они почти не виделись с его одиннадцати — с момента поступления Асако в Академию, лишь изредка пересекаясь в коридорах дворца.       Сёгун считал: ничто — и никто — не должно отвлекать его единственного сына от военных наук.       Потому сейчас Феретто с жадностью смотрит на друга, впитывая его образ, подмечая, что он стал ещё выше и шире в плечах, но вот волосы по-прежнему носит не по уставу длинными, убранными на затылке красивой заколкою.       Иной бы сказал — девичьей, но Феретто знает: так убирали волосы не девушки, но воины. Давно, в ту пору, когда богиня являлась людям во плоти, а корабли бледнокожих колонизаторов ещё не пересекли океан.       Со стороны плаца доносятся весёлые голоса и отвратительно-беззаботный хохот, и Феретто вновь принимается рассматривать глупые розовые цветы.       Древние, кажется, так и не определились, чем именно считать хрупкую островную вишню — символом возрождения, даром богини погибающему от голода селению, тенью первой обречённой любви или же… памятью о безвинных жертвах жестокого Императора, кровь которых окрасила её некогда белые лепестки в нежно-розовый.       Если бы Феретто был древним Императором и ему вдруг бы пришлось выбирать меж измышлениями этих усохших мозгами старикашек, он бы просто прогнал ленивых пустословов вон, притопнув ногою для важности.       Впрочем, легенда о возрождении похожа на правду.       Новый год — новый виток в спирали жизни.       Теперь Феретто тоже в Академии, а значит… теперь они снова будут дружить, как раньше?       Ветер вновь доносит до него смех и обрывки жаркого спора.       Асако ученик ещё только, не военачальник, но товарищи смотрят на него с почтением, будто генералы — на его собственного отца, ловят каждое слово и каждое движение брови.       Он… кажется таким чужим и взрослым сейчас, что Феретто снова становится страшно.       Вдруг не узнает?       Вдруг прогонит или засмеёт?       Вдруг… вдруг новые друзья милее ему колючего мальчишки из императорских садов?       Вздор!       Ему ли, третьему из Сыновей Солнца, первому после отца и брата, опасаться небрежания слуги?       Кто посмеет сказать ему против?       Он имеет право на всё!       Сдвинув брови как можно более грозно, Феретто с решительностью шагает вперёд, чеканным маршем, как учили.       Сказать что-то злое и колкое он не успевает — Асако, заприметив его, отводит рукою кого-то из особо назойливых товарищей, подаётся навстречу с улыбкой искренней и такой тёплой, будто в самой его груди спрятано большое и горячее солнце.       Тогда Феретто ещё не знает, что через два года это солнце сожжёт его дотла.

***

      Воспоминания, о которых Феретто не просил, приносят почти физическую боль, заставляя его снова вжаться в жёсткий неудобный стул, обхватить себя руками в бессильном подобии объятия.       С запоздалой горечью Феретто понимает, что вот так, по-настоящему, обнимал… только он.