Последний герой

      Впрочем, эта постыдная слабость длится лишь мгновение, а потом Феретто вновь разжимает руки, выпрямляясь на стуле.       Разве пристало ему, второму из Сыновей Солнца, первому после коронованного брата, тосковать по объятиям бесчестного предателя?!       Разве нет у него дел поважнее?!       Слишком много чести!       Как и… этому глупому мальчишке, что почему-то не убрался вон, как было сказано, а скребётся-мечется по прихожей, будто хомяк, угодивший в одну из детских братовых ловушек.       Феретто кривится, схватившись за вспыхнувшие болью виски.       Неужели нельзя… топать не так громко?!       Неужели нельзя просто оставить его в покое?!       Феретто вновь вскакивает со стула, с грохотом отодвинув его в сторону и едва не споткнувшись о груду собственных сапог.       Проклятье! Бестолковый лейтенант раскидал сапоги, будто дрова перед переносной печью-камадо, а ещё зачем-то вытащил из чемоданов все рубашки, превратив и без того тесную комнату в подобие гардеробной.       Впрочем, этот бездельник хотя бы додумался принести свежие приказы на подпись!       «Асакура Сатоши… представляется к ордену… за безупречную службу… посмертно».       «Оперативному соединению, передвигаясь сугубо скрытно и осуществляя…»       «… целью нанесения смертельного удара…»       «… воздушный налёт намечается на рассвете дня X» (точная дата будет определена последующим приказом)».       Что значит «последующим»?!       У этих болванов что, избыток бумаги?! Он же уже назначил точную дату!       Методично разбирая завалившие стол папки, Феретто против воли думает о мальчишке, что замер в прихожей без движения, будто малый грызун, почуявший хищника покрупнее.       Боится, ждёт нападения, но не уходит.       Верит в глупое пророчество выжившего из ума старика.       С пугающей ясностью Феретто понимает, что может сейчас повелеть Ли Джину… всё, что угодно, и тот… выполнит любой его приказ, чтобы остаться.       Так же, как выполнял — Феретто машинально сверяется с адресованным брату представлением о награде — Сатоши.       Так же, как выполняли прочие.       Императорская кровь, божественная кровь Аматерасу даёт право на всё, дозволяет брать, казнить, миловать, и всякому — и чистокровному имперцу, и ничтожному гайдзину — следует повиноваться ей с радостью и почтением.       Это правило было древним и незыблемым, как сотворённая рукою богини твердь Благословенных Островов, и ясным, как лучи алого солнца над нею.       Однако двадцать четыре года назад Феретто… усомнился в нём.

***

       — В неспокойном мире есть только одно непоколебимое царство, и мы в нём живём, благодарность Императору пылает чистым огнём. Нашей империи 2800 лет…       Кигэнсэцу — День основания Империи — большой праздник.       Толпа под помостом с императорской семьёй кажется бескрайним неспокойным океаном, а вспышки фотокамер слепят глаза, будто крылья золотого коршуна Кинси, посланного богиней в помощь первому из её земных сыновей.       Феретто быстро жмурится, стараясь не отворачивать лицо.       Зачем столько камер?!       Неужели нельзя светить… аккуратнее?!       Почему отец не выбранит этих болванов?!       Отцу всё равно — он смотрит вниз сутулым скальным изваянием, сжав дрожащей рукою священные яшмовые бусы — один из трёх даров богини Сыновьям Солнца и единственный уцелевший за века. Две остальные регалии, меч и бронзовое зеркало, пропали во время древней смуты и, наверное, до сих пор покоятся где-то на дне океана близ Акульих островов — вместе с телами восьмилетнего Императора и его бабушки, что предпочли морскую пучину плену.       Феретто вновь сердито сводит брови, припомнив давешнюю контрольную и гадкого старикашку-учителя. Подумаешь, забыл имя глупого ребёнка, которого выпихнули за борт, как мешок с камнями! Про морское сражение-то он всё верно написал, и про смуту, и про заставу Модзи, и про…       Старый болван просто придирается! Как он там говорил?       «Вы… рассеянны в последние недели, дэнка Феретто, и мысли ваши будто не здесь. Я тоже был юн и помню, что любовь рассудку не подвластна, но будьте благоразумны: женский волос даже большого слона свяжет».       Феретто вновь сводит брови.       Да что это старая черепаха понимает?! Какая ещё любовь?!       И вовсе это не из-за девчонки!       Впрочем, в чём-то старый дурак прав — в последние недели Феретто не находит себе места, ему беспокойно-тоскливо-радостно, и тянет что-то в груди, будто распускаются в самом сердце цветы, которыми ни с кем не поделиться.       Даже с Асако. Особенно с ним.       Потому что с другом… происходит то же. Феретто видит это странно-похожее чувство на дне раскосых чёрных глаз, в каждом слове и в каждом жесте, в каждом изломе нервной улыбки. Когда Асако улыбается, его губы изгибаются подобно плечам лука Императора Дэйки, Первого из Сыновей Солнца, что взошёл на престол в первый день первого месяца.        — Переполняясь ликованием, мы твёрдо ступаем по своей земле и почитаем волю Императора. Нашей империи 2800 лет…       Вот же глупая песня!       Звуки барабана-дайко призваны повышать дисциплину, координацию, душевный настрой, но сейчас они просто беспорядочно лупят по барабанным перепонкам, а вопли толпы сливаются в нестройный гул.       Феретто хочется закрыть глаза и уши.       Хорошо, что отец на него не смотрит. Священные бусы в слабой морщинистой руке кажутся непосильной тяжестью — вот-вот выскользнут из безвольных пальцев, лопнут, полетят вниз, рассыпятся драгоценными матово-золотыми шарами по асфальту.       Наверное, вот тогда эти ужасные звуки прекратятся!       Эту музыку, не иначе, писали где-то в борделе в весёлом квартале Оцука!       Старшие ребята… тайком ходили к шлюхам-юдзё пару недель назад.       Может, и Асако тоже был там?       Это… обижает.       Это злит.       Феретто снова хочется что-нибудь разбить.       Ну почему… всё вот так?!       За эти восемь месяцев дружба их, после долгой разлуки воспрявшая, будто река по весне, почти сразу же потяжелела, переменилась, с природной силою ударилась о прежние — нестерпимо тесные — берега, да где ж взять новые?       Это злит куда сильнее отвратительной музыки.       Интересно, отец сильно рассердится, если он прямо сейчас велит музыкантам заткнуться?        — Купаясь в сиянии и блеске Золотого коршуна, празднуйте сегодняшний рассвет, нашей империи 2800 лет.       Если верить старым легендам, чудесная птица, подобная быстрой золотой молнии, опустилась прямо на лук Императора Дэйки в разгар жестокой битвы. Коршун светился и сверкал, слепил врагов нестерпимым сиянием, сеял смятение в их рядах, и вскоре сил сражаться у них не стало.       Неужели кто-то до сих пор верит в эту чушь?! Разумеется, на самом-то деле Император Дэйки объединил Острова хитростью и блестящим воинским мастерством.       Только вот песнь о его правдивых подвигах, положенная на столь чудовищную бездарную музыку, была бы ещё длиннее.       Если это вообще возможно!       Словно сжалившись над ним, музыканты замолкают, и отец, склонившись к бумажному листу, принимается зачитывать обращение к гражданским и военным, к высшим и низшим, ко всему народу, что должен одинаково делить радости и горести жизни, вознося молитвы своей небесной Матери и земному наместнику её.       Скука!       Феретто на миг прикрывает глаза, подставив лицо прохладному зимнему ветру.       Скорее бы уж официальная часть закончилась и празднование перешло во дворец!       Там можно будет переменить неудобное праздничное кимоно на мундир Академии.       Там будет меньше вездесущих камер.       И там будет Асако.       К концу своей речи, написанной сёгуном, отец всё-таки роняет тяжёлые солнечные бусы, расписанные охранными иероглифами.       Впрочем, едва ли кто-то, кроме Феретто, успевает заметить эту досадную оплошность: Дэйчи, стоящий по правую руку от отца, по-акульи быстрым движением подхватывает реликвию, смыкает сильные гладкие пальцы на яшмовой нити и вновь вручает её Императору.       Брат умеет загладить… любой скандал.       Он наверняка станет великим Императором.       Таким же, как его — их — далёкий предок, носящий почти одно с ним имя.

***

      Феретто не хочет помнить этот праздник.       Не хочет помнить то, что было после.       Впрочем, память неумолима и коварна, будто демоница Мёртвых Рвов.       Память просачивается сквозь пахнущие краской иероглифы на приказах, меченых его личной печатью-ханко или же злыми угловатыми правками.       Память смотрит из мутного зеркала, когда он, прервавшись, решает ополоснуть лицо водою.       Память прячется за холодными острыми крыльями Золотого коршуна на ордене, когда Феретто с придирчивостью поправляет его, склонив голову набок.       Память всегда с ним.       Неудивительно, что в какой-то миг память вновь набрасывается, сминает, терзает, рвёт, без жалости тянет наружу перечёркнутое, но не забытое.

***

      У самых ворот дворца Феретто понимает, что не его одного утомил негодный визгливый хор, похожий больше на звуки борделя, нежели на хвалебную песнь.        — Эта музыка пуста. Она не пробудит в душе гордость. Не толкнёт на подвиг. Не наполнит сердце любовью. Ты ведь… считаешь так же, братец?       Дэйчи редко говорит с ним вот так, будто с равным, напряжённо всматриваясь в лицо, столь похожее на его собственное.       Или — на лицо другое, женское, знакомое Феретто лишь по архивным плёнкам и надгробию.       Подобные моменты душевной близости, столь отличные от привычного презрительно-ледяного равнодушия, отчего-то заставляют Феретто нервничать.       Он не знает, что ему хочется больше — шагнуть-потянуться в ответ или же… отойти, сбежать, растаять в толпе самодовольных стариков и шумных глупых женщин, похожих на лупоглазых карпов из императорского сада, провалиться сквозь разнотравье Внешнего парка, затеряться среди вороха бесконечных платьев, мундиров, кимоно, родовых гербов-камон.       Наверное, это из-за того случая с котом и сёги.       Вот ещё! Ему ли, Сыну Солнца, прятаться среди смертных?!       Феретто расправляет плечи и вздёргивает подбородок.        — Я считаю, что Императору Дэйки следовало бы вылезти из могилы и как следует поколотить этих музыкантов! Ну, или зарубить их саблей!        — Возможно, не только их. Мама бы не допустила… подобного.       Брат улыбается с непривычной и какой-то обнажённой тоскою, но потом взгляд его снова становится жёстким.       Наверное, он тоже замечает в толпе сёгунский камон — три хищных акульих плавника.       Акиро Самэ, предок нынешнего сёгуна, получил свой пост девять веков назад по праву не крови, но силы — развязал смуту, воспользовавшись слабостью предшественника и малолетством правящего Императора. В жестоком морском сражении у Акульих островов ему даже хватило дерзости атаковать корабль с императорской семьёй! Победителей не судят. Две из трёх регалий власти оказались под водой, вдовствующая Императрица предпочла смерть плену, бросившись в злые чёрные волны с царственным внуком на руках, но… на корабле оставался младший брат Императора, который едва выучился ходить. Какая разница, как зовут сидящую на троне куклу со священной кровью? Божественная династия не должна прерываться, а всё остальное… не так уж и важно.

***

      Феретто с горечью усмехается собственному отражению в маленьком мутном зеркале, забрызганном горькой водою.       Ему хочется расколотить глупое стекло вдребезги, да вот только это… едва ли поможет.       Как, как он мог не видеть, не чувствовать, не понимать?!       Он ещё тогда должен был догадаться, что брат не захочет быть только лишь безвольной куклой на троне, подобно отцу и его предшественникам.       Что сёгун не отдаст власти добровольно.       И что…       Дышать становится трудно, и Феретто с поспешностью ослабляет ворот мундира, стряхивая с шеи следы невидимых пальцев.       Он должен был знать, что Асако никогда не пойдёт против воли отца.       Что у них не было и не могло быть будущего.       Однако… кое в чём древние были правы.       У любви нет глаз, а во всякой встрече уже заключено начало разлуки.

***

      Феретто любит закрытые застолья-найэн хотя бы за то, что попасть на них можно лишь по прямому приглашению Императора.       Нет, сёгуна — отец позвал бы разве что чёрного колдуна-оммёдзи, умеющего изгонять демонов и призывать души покойных для беседы, а в Павильоне Рёкидэн пахло бы не едою, а старой смертью, отчаянием и сухим запахом тысячелистника.       Только вот гость… гостья… ожидаемо не явилась бы.       Последнему болвану известно, что с той стороны не возвращаются!       Кажется, это стали понимать даже самые отъявленные из дворцовых гадателей, звёздочетов и прочих шарлатанов, которые наверняка исподтишка смеются над отцом из-под высоких воротников или скрывающих лица ритуальных масок.       Боясь неминуемого разоблачения, эти бездельники перестали утешать отца прошлым, однако взялись за будущее. Теперь они наперебой говорят не о покойной Императрице, но о сыне, оставленном ею. Восхваляя заслуги благословленного Дэйки, они всякий раз отмечают: век нынешний, век прогресса и технологий… тоже будет отмечен долгим, мудрым и справедливым правлением великого Императора, что взойдёт на трон в год большой крови и потрясений, в сиянии алых лучей Аматерасу, а после недрогнувшей рукою поведёт Острова к процветанию.       Скучно, а ещё глупо!       Дураку понятно, что эти дармоеды всего лишь хотят подольститься к брату!       Хорошо, что на этом застолье их нет!       Сёгун приглашает лишь тех, кто может принести ему пользу: именитых сановников, генералов, раздувшихся от важности промышленных магнатов.       Их глупых размалёванных жён, одетых в кимоно или в узкие заокеанские платья.       Собственных детей.       Асако, затянутый в парадный мундир Академии, сидит по правую руку от сёгуна, как подобает сыну и наследнику. Он говорит с седыми генералами без смущения или страха, но с тихим величавым достоинством и древней почтительностью.       Так, как должно.       Так, как будто эти воняющие мочой старикашки и правда интересны ему!       Будто Феретто здесь и нет вовсе!       Почему всё… вот так?!       Кажется, Феретто слишком сильно сжимает палочки в кулаке, потому что на запястье ему ложится тёплая девичья рука, утешая.       Кимико… всегда умеет забрать его злость, растопить ласковым словом и улыбкою, будто она сестра не только Асако, но им обоим.       Только тут… она не поможет.       Феретто слегка поворачивает голову, улыбаясь тревожным тёплым глазам.       Хоть что-то в этом мире осталось неизменным!       Впрочем, не всё.       Сёгун едва ли желает, чтобы Феретто считал его единственную дочь сестрою.       Тогда бы он не подстраивал их встречи по поводу и без.       Не сажал бы их на празднествах рядом с упорной неизменностью.       Не повелел бы сейчас украсить их тарелки парными бабочками, вырезанными из ало-золотых листьев — символами вечной и взаимной любви.       Сёгун будто уже считает их женихом и невестою!       Кимико, наверное, тоже думает, что это глупо!       Нет, сёстры и дочери сёгунов часто становятся жёнами Императоров, но Феретто же не ко: тайси !       Сёгун всё-таки очень глуп! А может, он просто устал ждать, когда Дэйчи наконец решит взять себе жену. Брату уже двадцать четыре! Чего он ждёт? Неужто считает, что богиня и правда спустится с небес, чтобы лечь с ним?! Брат иногда бывает очень странным.       В старые времена… никто бы не стал считаться с его глупой блажью! Да и сейчас… наверное, через пару-тройку лет Дэйчи всё же придётся назвать женою смертную женщину. Может, даже Кимико, хоть она, будучи ровесницей Феретто, годится ему в младшие сёстры.       Мысли его прерывает удивительная музыка — тихая, величественная, прекрасная, она то взвивается ввысь яростным барабанным боем, то опадает ласковым шелестом океанских волн.       Так умеют играть только учёные женщины-гэйко из квартала Ив и Цветов, построенного, кажется, ещё при первых Сыновьях Солнца.       Они знают, как прогнать тоску с сердца и как усладить усталый взор древним танцем.       Как поддержать мудрую беседу на семи языках и как разлить исцеляющий душу чай.       Как зажечь огнём не тело, но разум, что владеет им.       Одетые в тяжёлые расписные кимоно, гэйко вплывают в павильон мелкими из-за тяжёлой обуви шагами, пряча ярко-белые лица за складными лепестками драгоценных вееров, а после склоняются в глубоком поклоне.       Их только двое — статная именитая гэйко, словно бы лишённая возраста, и её юная ученица-майко, похожая на гибкий прибрежный тростник.       Девушка приметно волнуется: глядит на гостей испуганным зверьком, подмечая каждое движенье своей онэ-сан, и украдкою сминает расшитые диковинными птицами рукава.       Впрочем, через мгновение нервно сжатые алые губы её изгибаются беззаботно-ласковой улыбкой, в глазах загорается огонь, а нежные пальцы вновь вспархивают над струнами обтянутой змеиной шкурой лютни-сямисэн, обращая их надеждой и погибельной страстью, земною твердью, отчаянным бореньем и гиблым океанским дном.       Освобождённая храброй девушкой музыка гремит над каменными сводами Павильона Рёкидэн, над головами притихших в восхищении гостей, будто обращённых в статуи.       Феретто замирает тоже, несмело улыбаясь, ведь самая душа его рыдает и смеётся в одночасье, надеется и дерзает, летит ввысь, свободная от всех преград, падает на самое дно океана и, восстав, снова бросается в бой.       А потом он замечает взгляд Асако, устремлённый на юную майко, и непроизвольное его движенье вперёд.       Замечает довольную улыбку сёгуна.       Замечает ответный взгляд девушки, робко-доверчивый, почти скрытый за густо подведёнными ресницами.       Эта. Продажная. Девка. Не смеет. Смотреть. На него. Вот так.       Майко продолжает играть, но музыка её больше не кажется чудом — только лишь вспарывающим душу лезвием катаны.       Да что эта дрянь о себе возомнила?!       Ему хочется крикнуть, но горло, будто бы опалённое злым пламенем Ками-но-Кицунэ, не может издать ни звука. Краем сознания Феретто понимает, что это… к лучшему.       Эта уродливая ведьма что, и правда околдовала его?!       Не помня себя, он вскакивает с места.       Ему плевать на ласковые пальцы Кимико на собственном запястье.       Плевать на недовольно-презрительный взгляд отца.       Плевать на всё.       Подлая змея перестаёт играть, глядя на него с изумлением… и страхом.       Пусть, пусть боится!       Ему хочется схватить наглую девицу за почти скрытый за вышивкой красный ворот кимоно, встряхнуть как следует, вытолкать из павильона — и из дворца! — взашей, будто пойманную с поличным презренную воровку!       Она ведь… воровка и есть!       В повисшем молчании он стремительно шагает к замершей девушке и уже заносит было руку над её лицом, но гнев его немедля падает, сокрушённый осознанием.       Какой же он болван!       Феретто складывает ладони перед собою, слегка опустив голову в извинительном поклоне.       На этой славной девушке… нет вины, ведь нельзя украсть то, что считаешь ничейным.       Ему, мужчине и воину, не стоило так пугать её.       А что касается настоящего вора…       В полной тишине Феретто разворачивается на каблуках, в два неловких прыжка оказавшись возле Асако, и крабом вцепляется в его запястье.       Его решимость стремительно тает, и её хватает лишь на злой отрывистый шёпот:        — Пойдёшь… со мною!       Асако кивает — виновато! виновато! виновато! — и молча идёт за ним прочь из проклятого павильона, мимо глупых остолбенелых лиц, мимо презрительной ухмылки брата и мимо сёгуна, будто обратившегося в пышущий злобой камень.       Плевать! На всё плевать!       Сердце колотится где-то в горле, тело окатывает то жаром, то холодом, то нервной дрожью, и он наверняка упал бы сейчас, по-глупому растянувшись на каменных ступенях, если б не держали его запястье надёжные пальцы, тоже дрожащие-холодные-горячие в одночасье.       Он тоже, тоже…       Мысли путаются, будто размётанные штормом, и пропадают совсем, когда он наконец вталкивает друга — друга ли? — в свои покои.       Когда со злостью толкает плечом дверь. Толкает слишком сильно — плечо начинает ныть, а дверь, ударившись о косяк, с противным скрежетом едет обратно, застревая на средине.       Феретто всё равно.       К чему ему думать о глупой двери сейчас, когда он неловко вцепляется в по-взрослому широкие плечи, не то обнимая, не то встряхивая в ярости?!       Когда руки его не отталкивают, но накрывают сильными бережными ладонями, не желая отпускать.       Когда совсем рядом — глаза в глаза — оказывается другое лицо, изученное до каждой чёрточки.       Когда щекочет ноздри другое дыхание, тяжёлое от почти-бега или чего-то ещё — того самого, нового, волнительно-непонятного, чему Феретто ищет и не может найти имени.       Это раздражает.       Это злит.       Гнев, как всегда, придаёт ему сил, и Феретто почти шипит в другие губы глупое, бессвязное, злое:        — Да ты… Да я… Да она… Что ты творишь?!       В неуютной по-зимнему спальне так тихо, что стук собственного сердца кажется грохотом барабанов-дайко, и совсем рядом… быстро-быстро стучит сердце другое, будто отзываясь.        — А ты?       Он так и не успевает понять, кто из них первым подаётся вперёд, находя губами губы, отыскивая вдруг новые — правильные — берега, и когда именно глупо-неловкая хватка становится порывистым объятием.       Ближе, ближе, ближе.       Они не сразу догадываются, что можно расцепить руки, обнимая по-настоящему, правильно, текучим подсмотренным движением.       Не помня себя, Феретто зарывается пальцами в длинные волосы, гладкие, будто крылья бабочки, с нежностью перебирает пахнущие чем-то родным пряди.       Эй, больно же!       Проклятая заколка!       Кусачая железная негодница летит прочь и пропадает где-то в полутьме, ударившись о пол с жалобным звоном.       Не надо… её!       Мундир… не надо тоже!        — Постой! Тебе… нам… нельзя… Это… неправильно!       Асако быстрым сильным движением перехватывает его запястья, как на тренировке, со странной мольбою заглядывает в глаза.        — Отец… будет недоволен! Он хотел… не так!       О чём он говорит?!       Феретто с силой дёргает руками, легко освобождаясь, понимая краем сознания, что в настоящем поединке с Асако ему не удалось бы даже пошевелиться.       Что вообще происходит?!       Асако отходит на пару шагов, принимаясь оправлять измятый и расстёгнутый наполовину мундир.       Наверное, мундир самого Феретто выглядит не лучше, но ему плевать!       Асако особенно красив сейчас, с упавшими волною волосами и румянцем на гладких желтовато-смуглых щеках, но… почему в глазах его печаль и какое-то тёмное, тяжёлое страдание?       Если что и неправильно, так вот это!        — Подумаешь! Какое нам дело до сёгуна? — спрашивает Феретто с неудовольствием, подходя ближе, а потом, зажмурившись собственной храбрости, быстро шепчет взрослое, подсмотренное, единственно верное:        — Ложись со мною.       Асако молчит, но чувства на его лице сменяют друг друга с быстротою стёкол в заокеанском калейдоскопе, и Феретто не под силу разглядеть их и дать им верные имена.       Непонимание вновь тянет за собою злость.       Почему он молчит?!       Над чем тут вообще думать?!       Он же тоже… тоже чувствует это!       Или… нет?       Феретто снова окатывает холодом, но не волнительным уже, а иным — мёртвым, страшным, замогильным.        — Я не могу, — наконец произносит Асако с привычной твёрдостью и поднимает ладони, упреждая возмущение Феретто, говорит ласково, терпеливо, будто с малышом или слабоумным. — Не из-за отца. Просто… просто у нас нет будущего. Ты… ты не понимаешь… пока ещё. Будущему владыке Хризантемового трона не пристало…       Причём тут брат?!       Это становится последней каплей!        — Считаешь, я маленький?! Раньше тебя это не волновало!       Асако вскидывает подбородок, искривив губы страданием.        — Пусть так.        — Врёшь, ты мне врёшь! — почти кричит Феретто, захлебнувшись собственным позорным бессилием. — Скажи правду, сейчас же!        — Я ухожу.       Асако поворачивается и шагает к плотно притворённой узорчатой двери, расписанной императорскими хризантемами о шестнадцати золотых лепестках.       Дверь же… была наполовину открыта, когда он… они…       Здесь… был кто-то ещё, кто-то стоял и бесшумно смотрел из тени пустого коридора, презирая или насмехаясь, а после…       Вот уж новость!       Феретто давно привык и к насмешкам, и к презрению, и к чужому ледяному равнодушию.       Только вот Асако… не чужой ему.       Сейчас он уйдёт, и Феретто останется один в этой бездушной комнате, один в целом мире, будто и нет вокруг ничего, кроме холодных скользких скал, пустого неба да ревущего в извечной ярости океана.       Как… как проклятый богиней Император Цукиёси из старых легенд.       Этот Император, бесспорно, заслужил свою кару, но… но за что так его, Феретто?!       Ему хочется по-детски зареветь от боли, обиды и несправедливости.       Почему всё так?!       Он же… ничем не похож на безбожника и святотатца, посмевшего бросить вызов Аматерасу!       Впрочем, он тоже носит в своих жилах божественную кровь.       Тоже имеет право повелевать, и требовать, и брать всё, на что упадёт его взгляд!        — Останься и… и делай, что сказано! — кричит он в спину друга во всю силу лёгких, однако крик получается не грозным, не повелительным, но жалким.       А вслед за криком приходит осознание: так нельзя.       Наверное, есть в мире вещи и есть границы, пред которыми отступают и людские законы, и учения тысяч мудрецов, и даже императорская кровь.       Любовь… нельзя получить силой.       Угрозы, повеления, поднесённый к горлу меч способны породить лишь боль, ненависть, страх.       Преданность забитого пса или больную привязанность поломанной раз и навсегда вещи.       Так нельзя!       Такой «любви» может радоваться лишь самое жестокое и подлое из всех чудовищ!       Асако, взявшийся было за ручку двери, медленно оборачивается, глядя без гнева, но с мучением и тоскою.       От взгляда этого Феретто становится страшно.       Он же… не такой, не такой!       Не чудовище!       Он… хотел сказать иное!       Мысли слишком странны и неподатливы, чтобы облечь их в правильные — иные — слова, а холод комнаты давит на плечи непосильной тяжестью.       Впрочем, отступать уже некуда.        — Останься со мною! Я… я так велю!       Вот сейчас… сейчас Асако уйдёт!       Все вокруг… лишь похвалят его за неповиновение!       Асако не уходит.       Он быстро — раз, два, три — проворачивает ключ и дёргает дверь, проверяя, заперто ли, и… бросается к Феретто, обнимая порывисто и нежно, с бережностью прижимая к груди, плавит в своём горячем солнечном тепле выпущенные от злого страха иглы.       Так же, как делал всегда.        — Как… как ты мог подумать такое? — отчаянно шепчет Асако, прижимая к губам его заледеневшие ладони, отогревая своим дыханьем. — Я никогда не оставлю. Не… не сделаю больно. Верь мне, слышишь?       Наверное, нужно что-то сказать, но Феретто не умеет найти верных слов — всё равно получится ещё одна ядовитая колкая глупость, обоюдоострая, будто древний меч-цуруги.       А может, и не нужны сейчас никакие слова.       Потому он лишь молча касается рукою горячей нежной щеки — не с повелением уже, но с немым вопросом.       Асако зажмуривается на мгновение, отворачивая смущённое пылающее лицо, а потом несмело дотрагивается до пуговиц на вороте его мундира.        — Только обещай, что скажешь, если что-то пойдёт… не так! Обещаешь?       Наверное, столь глупый вопрос… не требует ответа вовсе, но Феретто слишком счастлив, чтобы гневаться.        — Ты тогда тоже обещай, — фыркает он, горделиво вздёрнув подбородок.

***

      Феретто крупно выдыхает, отворотив наконец лицо от глупого северного стекла.       Что вообще он пытался разглядеть в нём?!       Говорят, бронзовое зеркало Аматерасу, утерянное близ Акульих островов, умело показать прошлое и будущее, отразить в себе самую душу человека и ответить на один, но самый сокровенный вопрос.       Когда, когда именно всё пошло не так?!       Почему их любовь, казавшаяся вечной, полетела прямиком в Мёртвые Рвы?!       А может, она была ложью изначально?!       Феретто не знает.       Наверное, священное зеркало тоже промолчало бы, ведь оно было лишь куском отполированной бронзы.       Пусть так.       Феретто собирает с пола обломки пресс-папье и бережно заворачивает их в бумагу, с грустью понимая, что подарок Императрицы — нет, Кимико — не заслуживал подобного обращения.       Как, впрочем, и глупый северный мальчишка, при одной только мысли о котором оживает-отзывается что-то в душе, тянет полузабытой живой болью, словно бы пробуждаясь после долгой зимы.       Отчего-то эта боль кажется… правильной.       Впрочем, об этом Феретто подумает как-нибудь потом.       Он и так потратил непозволительно много времени!       Север сам себя не завоюет.       Феретто не может подвести брата и небесную властительницу Островов.       Разобрав последние бумаги, он с неудовольствием оглядывает комнату, будто бы пережившую гибельный шторм.       Это ему что же, всю войну терпеть подобный бардак?!       Нужно непременно найти толкового адъютанта! Прямо сейчас!       Отнести приказы в штаб.       Разыскать мастера-ювелира — быть может, разбитую драгоценность ещё можно починить.       И… решить наконец судьбу негодного мальчишки.       Кстати, о нём.       Феретто поднимает голову, вслушиваясь.       Почему это в прихожей так тихо?