Последний герой

      В прихожей темно и пусто.       В первые мгновения Ли Джин ожидает, что его немедленно скрутят вышколенные часовые Принца Хорька, свяжут руки, выволокут вон, как и приказал их взбешённый повелитель.       Для того, чтобы забить прикладами во дворе, а после бросить в ужасный ров, туда, где скалится из тьмы ненасытное чудовище в обличье женщины.       Мысль о Ками-но-Кицунэ придаёт ему сил, и он сам не замечает, как в его руках оказывается большой лиловый осколок бутыли из-под духов.       Не оружие, конечно, но… он не сдастся без боя!       Он застывает возле хлипкой входной двери, изготовившись для удара, чувствуя, как стекает по лбу холодный пот, перемешанный с ледяной водою.       Однако часовые, замершие с той стороны, почему-то не идут за ним.       Несколько мгновений они стоят без движения, испуганные, должно быть, злобными воплями Принца Хорька, но оставляют их без внимания.       Наверное, они привыкли.       Или за годы службы научились отличать настоящий приказ от вздорной прихоти.       Ли Джину отчего-то становится горько, потому что… вспышка Принца Хорька не была похожа на прихоть. Скорее, в ней чувствовалась боль — острая, мучительная, бессильная, сродни боли… кого-то из младших детей Мин-Хо, угодившего в жестокую браконьерскую петлю. Ослеплённый болью, такой зверь ревёт и мечется, всё туже и туже стягивая колючую стальную нить вкруг своей шеи или туловища, и с утроенной яростью бросается как на обидчика, так и на того, кто пришёл освободить.       Коли так — часовых Принца Хорька можно понять! Их долг — заботиться о сохранности тела, сражаться же с гиблыми зарослями души пристало кому-то другому — тому, кому эта душа нужна.       Кому-то… никому.       Осмелевшие телохранители начинают негромко переговариваться за дверью — о грядущем наступлении, о подлых северных партизанах и о том, что отпуск ещё не скоро.       Бранят горы и проклятый лес.       С глумливыми смешками «Его Высочество занят!» гонят прочь давешнего визгливого лейтенанта, явившегося за какими-то бумагами, и поминают добрым словом какого-то Сатоши.       Кажется, они и правда привыкли.       Ли Джин вновь с недоумением косится на дверь в логово Принца Хорька.       Врага. Чудовища. Убийцы.       Ли Джин должен бояться и ненавидеть, ведь это его жизнь висит на волоске.       Должен презирать за позорную визгливую несдержанность, и правда достойную самых злых карикатур.       Ему, наконец, должно быть всё равно, разве не так?       Ли Джин обхватывает себя руками, словно бы силясь удержать в сердце эти правильные, понятные, тысячу раз оправданные чувства, но они не даются, ускользают, опускаются на самое дно души, оставляя взамен… нечто иное.       Горечь.       Сожаление.       Повинный стыд, как будто он вошёл в святилище Мин-Хо, не снявши обуви, против воли стал вором или же ненароком причинил боль.       Даже если так… какое ему дело до того?       Чувств — неуместных, знакомо-пугающих и оттого ещё более неправильных — слишком много, они теснятся в сердце косяками беспокойных рыб, бьют хвостами, толкают друг друга быстротою вёртких тел.       Ли Джину хочется сбежать от них, и он сам не замечает, как принимается чертить прихожую мелкими нервными шагами — почти так же, как в старшей школе перед кабинетом комиссии, бесконечно долго решавшей, ставить ли ему по биологии неуд — и замирает вновь, лишь услышав деревянный грохот за дверью в логово Принца Хорька.       Почему всё так?!       Ли Джин ведь… ничего не сделал!       Почему же тогда… загнанный ужас и боль, которые противоестественны, отвратительны, неправильны вне зависимости от того, на чьём именно лице проступают?       Ли Джин видел садистскую жестокость на лицах южан, обращённую на женщин, детей, скот.       Видел, как радовались страданиям пленных имперцев некоторые из его собственных товарищей, и умом даже понимал их, и соглашался с необходимой для получения сведений пыткой, но… разве можно радоваться боли?       Ли Джин не радуется.       Ему просто… жаль.       А ещё каким-то звериным чутьём он понимает: будь дело в нём, Принц Хорёк не стал бы медлить с казнью или… чем похуже.       А раз так, у Ли Джина есть шанс.       Надо успокоиться.       И ждать.       Великий Мин-Хо, открывший отцу грядущее, не мог ошибиться.       Ли Джину… остаётся только верить, и прозрачно-лиловый осколок вдруг кажется ему раскалённым, жгущим ладонь до волдырей.       Это… неправильно.       Так — неправильно.       Ли Джин здесь не для того, чтобы погибнуть в неравном бою с Принцем Хорьком или его часовыми!       И не для того, чтобы…       Он спешно бросает осколок в мусорное ведро, следом — летят остальные, и в каждом Ли Джин видит потерянное своё отражение.       Ли Джин слабо улыбается отражению, против воли думая о том, что Принц Хорёк… был прав, когда — тоже неуместно! неправильно! странно! — бранил его глупым мальчишкой.       Не гайдзином, не бревном, не пылью у ног.       Почему… так?       Может, Принц Хорёк чувствует… то же?       Отчего-то от этой мысли становится легче, и Ли Джин цепляется за неё, будто утопающий — за брошенный ему спасительный канат, и вдруг жалеет о том, что Принц Хорёк — враг ему.       Будь всё… иначе, Ли Джин наверняка пришёл бы к нему за советом, ведь двоим всегда проще разобрать-распутать клубок связавших их противоречий.       А что может один только Ли Джин?       Мальчишка он и есть!       Глупый смертный мальчишка, бросивший вызов беспощадному древнему божеству.       Мальчишка, которому страшно.       Мальчишка, запертый в неизвестности, среди врагов, меж разумом и неправильным царапающим душу чувством.       Мальчишка, который может победить.       Ли Джин несколько раз выдыхает, успокаивая сознание и приводя его в согласие с телом, как учил отец, а после поднимает взгляд на окно, залитое рассветно-красными лучами Аматерасу, похожими на свежую кровь.       Она смотрит. Она знает. Она не отступится.       Впрочем, он тоже.       Ли Джин сжимает кулаки, выдерживая устремлённный на него потусторонний взор, полный пока-что-бессильной ярости.       Ей не победить.       На мгновение солнце меркнет, скрытое по-акульи стремительным танковым телом с жабрами-иероглифами на корпусе.       Имперские танки легче застенных, на которые так рассчитывал командующий в битве за перевал Тальбок.       Которые лежат сейчас близ предгорий грудами оплавленного искорёженного металла, залитого спёкшейся кровью и злыми солнечными лучами разом.       Ли Джину хочется верить, что в том сражении, длившемся почти семь дней, выжил хоть кто-то из северян.       Он должен быть сильным ради тех, кого ещё можно спасти.       Он должен…       Прямо в бок ему ударяет распахнувшаяся дверь, пустив по рёбрам новую волну боли.        — Да ты, я вижу, горазд только штаны протирать, негодный мальчишка?! Чего полы задницей подметаешь?!       Ли Джин поднимается на ноги, с непониманием уставившись на Принца Хорька, и едва успевает машинально подхватить брошенные ему в руки бумажные листы, похожие на пугливых белокрылых бабочек.        — Почему до сих пор оформляться не пошёл?! — продолжает браниться Принц Хорёк, вскинув острый подбородок и отчего-то не глядя ему в глаза. — Тебе что же, особое приглашение нужно?!       Что происходит?       Он… он… что-то пропустил?       Его выдержки хватает лишь на сдавленное:        — Оформляться… куда?       Вопрос кажется Ли Джину уместным, но отчего-то Принца Хорька он приводит в ещё большее раздражение.        — Вот же глупый мальчишка! Значит, так: отнеси эти паршивые бумаги в штаб и заодно скажи этим дармоедам, чтоб печатали на тебя приказ как на моего адъютанта. И форму чтоб выдали подобающую!       Ли Джин против воли оборачивается на влетевших в прихожую часовых, словно бы ища у них поддержки, но читает на по-островному узких лицах изумление не меньшее.        — Прямо сейчас! После приберёшь здесь и, — в руки Ли Джину летит звякнувший орденами мундир, — вычистишь эту негодную пыльную тряпку! А потом…       Принц Хорёк осекается, словно бы прочитав что-то в его лице, но в следующий миг снова разражается торопливо-бранным визгом, едва не топая ногами от злости:        — Нет, я передумал! Сперва ты скажешь старому бездельнику Норайо, чтоб лечил твои рёбра как следует!       Ли Джин молча кивает.       Он думает о том, что Великому Тигру — и тем, кто умеет слышать его — причудливые нити божественных троп кажутся не запутанной рыбачьей сетью, но ровным ткацким полотном.       Ли Джин сможет подобраться к Императору, став бесшумной доверенной тенью его брата!        — Делай, что сказано, и поживее!       Только вот… это будет очень непросто.