Последний герой

      К середине второго месяца осени имперской армии удаётся закрепиться в продрогшем от ранних холодов Мёджи, взяв город почти без боя.       Феретто… ничуть не удивлён этому.       Белому Демону — кто бы ни скрывался под маскою ослепительно красивой женщины, якобы поставленной Вождём во главе всех подразделений «Ландыша» — не откажешь ни в хитрости, ни в опыте. После прорыва первой линии обороны он — или, вернее всего, они — наверняка понял, что не может более рисковать полным уничтожением элитных частей, отвёл их, собирая в железный кулак вокруг Тоси.       Что ж, пусть так.       Ещё под приграничным Хванчхоном Феретто понял, что эта война будет затяжной.       Он с неудовольствием окидывает взглядом серо-жёлтые дома Мёджи, и правда похожие на ряды ровных могил.       И какой болван придумал звать город «Кладбищем»?!       Впрочем, выбирать ему не приходится: Мёджи, лежащий на дне обширной горной долины, будто в природной чаше — последний из крупных городов на подступах к длинному и малозаселённому Хребту Мин-Хо, без взятия которого Феретто никогда не добраться ни до Тоси, ни до северной столицы.       А ещё Мёджи — последний из исторических городов Полуострова по эту сторону Алмазных гор. Много веков назад тхандже Минхён объявил себя не просто потомком своего ложного бога, но родным его сыном, а после — начал вторжение за Стену. Именно отсюда, с берегов коварной реки Имджинган, в неспокойный год Красного Тигра, в год землетрясений, голода и небывалой засухи, пришедшей с гор. Его поход оказался весьма успешен, и приграничные застенные провинции навсегда стали частью Полуострова.       Мёджи — идеальный плацдарм для наступления.       Идеальное место для размещения штаба.       Или — идеальная ловушка.       Пустые высотные дома скалятся провалами мёртвых окон, похожими на выбитые молотком глаза.       Будто наблюдают.       Феретто с беспокойством отводит взгляд, покосившись на телохранителей и на глупого северного мальчишку с его мантией в руках.       Почему северяне, отступая, взорвали лишь мост, оставив нетронутой плотину?       Скопившейся в ней ледяной воды, до того питавшей собою всю долину Мёджи, хватило бы, чтобы заполнить горную чашу до самых краёв, замедляя наступление имперской армии или вовсе делая его невозможным.       Феретто на месте Белого Демона поступил бы именно так.       Так почему…?       Наверное, ему стоит представить к награде десант и разведчиков, заброшенных им в тыл врага и успевших предотвратить страшное, но отчего-то сердце тянет чёрной тревогою.        — Распорядитесь, чтобы плотину охраняли лучше, полковник, — бросает он кому-то из имперских офицеров, вновь переводя взгляд на пустынные улицы, калечные дома и низкое осеннее небо, затянутое влажной предгрозовою дымкой, усеянное хищными стрекозами вертолётов и вспухшее белыми шрамами инверсионных следов.       Стоит ждать бури.       Или диверсии.        — А вы, капитан — увеличьте патрули. Втрое! Прямо сейчас!       Отступая, подразделения Белого Демона вывезли из Мёджи всех, кто способен держать оружие, бросив в городе лишь древних стариков, калек, умирающих, которых уже не поставить под ружьё, и совсем маленьких детей.       Ни у Вождя, ни у Белого Демона нет времени на то, чтобы дорастить их до солдат.       Партия спасает лишь тех, кто способен сражаться за неё.       Почему они просто наконец не примут неизбежное?!        — И на аэродроме тоже! Делайте, что сказано!       Впрочем, Феретто эти бесполезные гайдзины не нужны тоже. Если кто и уцелел после воздушного налёта и после пятичасовой чистки, учинённой южанами для порядка — так тому и быть, лишь бы меньше попадались ему на глаза.       Из этих грязных оборванных детей не получатся солдаты Севера, но брат всегда сумеет воспитать их рабами Империи.       Порыв ветра больно ударяет его по лицу, будто и не ветер это вовсе, а тяжёлая когтистая лапа разъярённого зверя, ожигает дыханием гор и близкой ледяной реки.       Даже… даже проклятый ветер против него!       Феретто хмурится, плотнее кутается в поданную понятливым мальчишкой мантию и садится наконец в автомобиль, давая знак водителю.       Дома по-прежнему следят за ним мёртвыми глазами окон, но Феретто нет дела до неупокоенных мертвецов.       Бояться нужно живых.       Бронированный автомобиль срывается с места, направлясь во временную его резиденцию — Феретто всё ещё не теряет надежды поспать хотя бы несколько часов перед началом большого военного совета.       Наверное, даже хорошо, что командующий пятнадцатого подразделения задерживается.       Феретто провожает взглядом переплетения мёртвых улиц, фигурки замерших в окнах имперских снайперов, стены белёсого тумана над рекою, но порою… украдкой смотрит на юный профиль сидящего рядом с ним Ли Джина, на его встревоженно поджатые губы и на маленькие крепкие ладони, сложенные неловким замком на коленях.       Кажется, дурное предчувствие снедает и мальчишку тоже, заставляет по-зверячьи вертеть круглой головою в имперской фуражке, с тревогою заглядывая в пустые провалы окон и оскаленные пасти дверей.       Теперь он тоже чужой здесь.       Наверное, это… больно?       Мальчишка совсем рядом, почти касается его бедром, и воздух перед их лицами — один на двоих — кажется уютно-тёплым от его дыхания, и можно протянуть руку, коснуться плеча, утешить, сказать… что?       Собственный немой вопрос падает пощёчиной, издёвкою, жестокой насмешкой, а вслед за ними ожидаемо приходит злость.       Пристало ли ему, второму из Сыновей Солнца, держать ответ перед глупым мальчишкою-гайдзином?!       С прочими адъютантами, чистокровными отпрысками благороднейших фамилий, он… не говорил.       Не считал нужным спрашивать ни имени, ни дозволения.       Только лишь брал то, что принадлежит ему по праву рождения, по праву божественной крови, по самим законам бытия, брал не задумываясь, по мере необходимости, механически, как иные тянутся к воде, пище или алкоголю, чтобы забыться от видений.       Кажется, эти безымянные мальчишки были рады служить ему.       А может, только лишь изображали радость.       Или же — прятали за улыбками и ласками душевную боль.       Феретто не присматривался, потому что ему было всё равно.       Наверное, Феретто… был неправ.       Он с досадою кривится, пытаясь припомнить лицо одного дурного мальчишки, назначенного ему в первые месяцы после принятия командования — в покоях тот почему-то отшатнулся, побелел, забился в руках пойманной птицею, принялся жалко давиться слезами и, разумеется, был немедленно выставлен за дверь и с должности, оставив после себя мерзкую пустоту в душе и жестокую мигрень.       Феретто стискивает пальцами виски, прогоняя подступающую дурноту, тёмную, будто океанские волны перед штормом.       Где-то в них притаилось чудовище.       Теперь он понимает одно: у этих мальчишек не было имён, потому что так они не могли ранить его, дозволяя оставаться в мертвенно-покойной холодной безопасности.       У Ли Джина имя есть.       Оно тянет наружу живую боль, отогревает зажившее уродливым нелечёным переломом сердце, но поселяет — нет, пробуждает! — в нём странное беспокойство, а в разуме — мысли, которые до немоты страшно озвучить даже перед самим собою, потому что… придёт кровавый прилив.       Прилив пугает его, но иногда Феретто кажется: это лучше, чем не иметь мыслей вовсе.       А всё из-за этого глупого мальчишки, взбаламутившего его жизнь!       Как будто у него иных дел нет!       А что до чудовищ… с некоторыми он умеет бороться с самого детства!       Впрочем, выбранить мальчишку за глупость и ротозейство Феретто не успевает — автомобиль останавливается у дверей белого высотного здания, избранного им своей резиденцией.       Говорят, тхандже Минхён ждал прибытия военачальников в своём роскошном дворце здесь, в самой высокой части города, любуясь видом на древнюю плотину и развлекаясь с наложницами и учёными певицами-кисэн.       Дворец тот был разрушен в гражданскую войну, двадцать лет назад охватившую весь Полуостров, а потому к услугам Феретто — только лишь апартаменты кого-то из высокопоставленных партийных чиновников.       Это лучше, чем прошлое его пристанище.       Может быть, там есть даже рабочий душ!        — Выгружайте вещи! Прямо сейчас! — рявкает Феретто телохранителям, вновь едва не закипая от раздражения.       Есть что-то… унизительное в том, что ему, второму из Сыновей Солнца, вот уже три года приходится существовать на положении бездомного бродяги и грабителя!       Это раздражает.       Это злит.        — Правильно, давай, тягай со своими рёбрами самый тяжёлый!       Он всё же бранит Ли Джина, схватившегося было за самый большой чемодан, и едва удерживает руку от подзатыльника.        — Мало тебя, я вижу, кололи?! Ещё хочешь?!        — Н… нет, дэнка Феретто.       Ему нравится мальчишкина улыбка — не льстивая, не подобострастная, а… просто безыскуственно-тёплая, словно бы идущая из самого его сердца.       Другим… Ли Джин так не улыбается.       А должен?       Вздор!        — Вот же глупый мальчишка! У тебя на плечах голова или задница?! Возьми вон лучше мантию и только попробуй запылить!