Последний герой

      Прежний хозяин квартиры, слуга народа, наверняка сбежавший из города ещё после прорыва первой линии обороны, был явно неравнодушен к просторным комнатам, ростовым зеркалам и сверкающим люстрам заокеанского хрусталя.       Впрочем, сейчас от них мало что осталось.       Город — не жалкая деревушка у подножия гор, а потому офицеры кэмпэйтай и телохранители не церемонились, проверяя апартаменты на предмет взрывных устройств — в одно из прошлых покушений миниатюрная бомба оказалась в ящике письменного стола! — яда или прослушки, и успокоились, лишь трижды вывернув их наизнанку и обратно.       Надо бы… поощрить подобное усердие, но сейчас Феретто слишком устал, чтобы расточать похвалы.       Его сил хватает только на злобную измученную брань:        — Всё, молодцы, а теперь вон! Убирайтесь с глаз моих!       Ли Джин замирает у двери, пропуская прочих.       За этот месяц мальчишка уже успел выучить, что на него подобные приказы распространяются только лишь в исключительных случаях, перестал с торопливостью подрываться с места, выбегая из комнаты вперёд телохранителей, а после, услышав новый гневный окрик — по-глупому возвращаться обратно.       Научился… не бояться?       Не то чтобы Феретто и правда было совестно за ту несдержанную выходку со стаканом и пресс-папье — Сыну ли Солнца стыдиться глупого мальчишки?! — но отчего-то эта мысль ему нравится, греет сердце хрупким живым теплом, в котором страшно признаться даже себе самому.       Феретто не признаётся.       Мальчишка молчит тоже.       Вновь по-зверячьи осмотревшись, он с проворством принимается за работу: точит карандаши, взбивает подушки, выкладывает из чемоданов карту, непочатую бутыль минеральной воды и чинёное мастером пресс-папье.       Отряхивает запылённую мантию, убирая её в шкаф.       Деловито ставит в изголовье постели хрустальный стакан из нового сервиза.       Тянет из прихожей провода блестящего чёрного телефона, окованного бронзою: Феретто предпочитает совершать важные — иных в преддверии военного совета быть не может! — звонки сам, даже если для того придётся пожертвовать минутами драгоценного сна.       Феретто всегда раздражали механические суетливые движения слуг, но присутствие мальчишки дарит ему странный покой, будто и не на войне они вовсе, а в отеле города с высокой стальною башней, в котором Феретто был лет пять назад, и плещется под окнами сонная река, и смеются прохожие, и зажигаются на набережной ранние фонари…       Вот же глупая мысль! В городе с высокой стальною башней они окажутся ещё не скоро.       И… не так, как хотелось бы.       Мальчишка уже никогда не покажет убитой им девушке Стену любви, а Феретто… наверное, ему однажды придётся сжечь этот чудесный город вместе с башней и вместе со стеною.       Это раздражает.       Это злит.       Феретто рывком отдёргивает тяжёлые шторы, допуская в комнату уродство изувеченного войною Мёджи, разбивая наваждение окончательно.       Набухшая водою плотина нависает над городом отвесной скалой, неразорвавшейся бомбой, отсроченной погибелью.       Имперские сапёры не нашли мин, но… это было бы слишком просто!       Феретто наверняка что-то упускает.       Что-то, спрятанное на самом виду.       Без сил опустившись в кресло, он разворачивает перед собою карту, уже в который раз вглядывается в переплетения улиц Мёджи, похожих на обгорелые перекрученные провода, в белое пятно аэродрома и в слепые кишки сети затопленных катакомб под городом, что много веков назад уходила далеко под реку, на другой её берег, куда-то вглубь Алмазных гор.       Феретто не особо верит картам.       Сразу же по взятии города он отправил под землю южан — крысам — крысиные норы! — но они воротились ни с чем: ещё после гражданской войны от катакомб остались только забитые илом и камнями тупиковые тоннели, в которые не протиснуться даже ребёнку. Кажется, кто-то из солдат ухитрился застрять там, и его тащили обратно всем взводом.       А если какой-то подземный ход, ведущий прямо под плотину, всё же уцелел, и смертники «Ландыша» уже ждут в нём начала военного совета, чтобы обезглавить всё командование императорской армии одним ударом?       Если так, у них должен быть связной в городе.       Связной, который сообщит о прибытии командиров всех войск.       Связной, который с лёгкостью проскочит мимо всех выставленных им патрулей.       Связной, которого никто даже не подумает подозревать.       Например, такой, как…       Феретто, прищурившись, переводит взгляд с карты на Ли Джина, тенью замершего возле окна.       Нет, нет, конечно же нет!       Мальчишка слишком глуп для этого, да и когда бы он успел?       В ответном его взгляде — недоумённом, насторожившемся, будто у малого зверька — нет тошнотворной лжи, одно только пугливое беспокойство пополам с почти детской обидою.       Впрочем, отступать уже поздно.        — Вот что, поди-ка сюда, глупый мальчишка! — Феретто с небрежностью вертит кистью руки, указывая Ли Джину на стул рядом с собою. — Скажи, ты знаешь этот город?        — Н… никак нет, дэнка Феретто, я никогда тут не был, — отвечает мальчишка, с осторожностью приблизившись. — Но этот город… стал мёджи… могильником… для моих братьев-по-отцу в революцию.        — Вот как.       Феретто почти не удивлён, ведь кровавое сражение за Мёджи стало одним из переломных моментов гражданской войны.        — И за какую же из сторон они сражались?       Мальчишка отводит взгляд, но после набирает в грудь воздуха и с вызовом вскидывает подбородок, словно бы ожидая нападения.       Как в тот второй их разговор, когда Феретто выбранил его трусом и предателем.        — За то будущее Полуострова, которое считали лучшим для людей. Всех людей.       Феретто заинтересованно поднимает голову, встречая ясный мальчишкин взгляд.        — Думается мне, что ваш отец был с ними очень не согласен.       Едва ли служителю мёртвого бога понравится, что его небесного владыку назовут не существующим вовсе.       Мальчишка крупно вздыхает, с нервозностью обхватывая себя руками — точь-в-точь шпион, близкий к разоблачению.       Впрочем, настоящий шпион как раз не стал бы медлить с ответом.       Феретто ещё в первую их встречу приметил: мальчишка старательно избегает разговоров о политике и Партии, словно бы не желая замечать, видеть, анализировать — почти так же, как он сам порою гонит из мыслей кровавый прилив.       Интересно, за мальчишкой тоже охотится чудовище?        — Братья-по-отцу… погибли ещё до моего рождения, — наконец с печалью говорит Ли Джин, комкая рукава мундира. — Он… почти не рассказывал о них. Ни хорошего, ни дурного…       Что ж, это немудрено, ведь у всяких окон есть глаза, у всяких стен — уши, а для того, чтобы получить несмываемое клеймо врага народа, на Севере достаточно лишь одного доноса.        —… но я часто слышал, как он молит Великого Мин-Хо простить их, не карать за… ошибку.        — Стало быть, ты тоже считаешь линию Партии ошибкой?        — Я… я не знаю, — отвечает мальчишка, болезненно жмурясь и стискивая руки в кулаки — сильно, до врезавшихся в ладони ногтей, до следов, похожих на маленькие ущербные луны. — К чему это вам? Зачем же вы… мучаете?       В раскосых чёрных глазах его столько обиды и потаённой боли, что Феретто даже забывает разгневаться на дерзость.        — Где ж тебя мучают, ежели просто спрашивают?! Вот же глупый мальчишка!       Глупый.       Странный.       Невозможный.       Почему бы ему просто не солгать, сказав очевидное, ожидаемое, удобное?!        — Я знаю только, — продолжает Ли Джин, наконец справившись с волнением, продолжает покойно и твёрдо, не для Феретто скорее, а для себя самого, — что я должен спасти мой народ. Поэтому я… поклялся служить вам, дэнка Феретто.       Феретто решает не напоминать мальчишке, что своим служением он не спасает Север, но лишь приближает его неминуемое поражение.        — Что ж, я ценю твою службу, Ли Джин, — медленно произносит он, растирая ноющие к грозе виски. — И твою честность. Мне… жаль, что в твоей семье случилось подобное несчастье, однако ж я позвал тебя для иного. Взгляни-ка сюда.       Сделав несколько глотков воды, Феретто пододвигает к мальчишке карту катакомб, расчерченную крестами, вопросами и собственными торопливыми пометками «тупик», «обвал», «осмотреть ещё раз».        — Ты не был в этом городе, но знаешь, как говорят у нас на Островах? Змея змеиные тропки ведает. А потому ответь мне, дитя Севера: что я делаю не так? Какой подземный ход упускаю из виду? Будь ты Белым Демоном, где бы ты разместил взрывчатку, чтобы Мёджи взаправду стал могильником для меня и моих солдат?        — Что ж вы такое говорите, дэнка Феретто? — в широко распахнутых глазах мальчишки плещется ужас пополам с непониманием. — Ведь… если взорвать плотину… погибнет не только ваша армия! Погибнут люди, которые остались в городе! Женщины, дети, старики. Белый Демон никогда не пойдёт на подобное… злодеяние, даже если оно будет стоить вам жизни! Дети — будущее всякого народа, а потому…        — Молчать! Ты что же, считаешь меня идиотом, негодный мальчишка?!        — Не считаю, но…       Феретто со злобой ударяет кулаком по столу, едва не опрокинув стакан с водою прямо на мальчишкины колени.        — Отвечай на вопрос, который я тебе задал! Прямо сейчас!       Ли Джин ёжится от крика, а после принимается водить пальцами по карте, нахмурив лоб и едва заметно шевеля губами.        — Вы… смотрели под этим кинотеатром? Не знаю как здесь, но в столице многие кинотеатры стоят на месте разрушенных храмов Мин-Хо, которым не одна тысяча лет, а значит…       Едва дослушав мальчишку, Феретто хватается за телефон.