Последний герой

      Завидев Ли Джина, стоящий на лестничной площадке водитель-имперец вопросительно поднимает брови.        — Дэнка Феретто велел мне ехать к кинотеатру «Родина», что на западной окраине, проконтролировать… операцию и доложиться по форме.       На самом деле Принц Хорёк, конечно, выразился несколько иначе, но за этот месяц Ли Джин уже научился убирать из его приказов острые иглы, резкость и грубую раздражённую брань, доносить до солдат и офицеров не обидную форму, но одно только содержание.       Ли Джин никогда не любил злых слов, ведь за ними, будто ветер за драконом, следуют только пустота в душе да зло ответное, и дозволил их себе лишь однажды — тогда на площади, перед озверевшими от крови рожами южан, перед лицом неизбежной и мучительной смерти, перед единственным страшным выбором — уйти трусом или уйти героем.       Тогда ему было нечего терять.       Сейчас… всё сложнее.        — Он сказал, что на его машине мы доберёмся быстрее.       Водитель хмыкает, не говоря ни слова, и спускается первым.       Приказы Сына Солнца не обсуждаются его ближайшим окружением, даже если передаёт их ничтожный гайдзин.       Это… хорошо.       Дождь оглушает их, ветер рвёт из рук тяжёлую подъездную дверь, со злобою швыряет в лица ледяные капли.       Будто… полосует острыми призрачными когтями.       Ли Джин вздрагивает от холода и щурится, стараясь разглядеть за серо-серебристой водяной стеною хоть что-то — высотные дома, неприметные фигуры снайперов и часовых, припаркованную у самого подъезда машину Принца Хорька — длинную, хромированно-чёрную, новейшей алеманской сборки.       Лейтенант Горо, надув щёки от важности, как-то рассказывал в штабе, что таких автомобилей на свете всего пять, что это личный подарок заокеанского кайзера и что у него, Горо, обязательно будет точно такой же — но немного потом, когда имперские войска обрушатся за океан, когда запылают Туманные Земли и чудесный город с высокой стальною башней, когда даже неприступные стылые берега Последнего Моря признают Аматерасу своей владычицей.       Ли Джину нет дела ни до машины, ни до жестокого алеманского кайзера, ведущего войну за океаном, ни до хвастливых мечтаний лейтенанта Горо.       До Принца Хорька ему… не должно быть дела тоже.       Кому и зачем он лжёт?       Он в мученье поднимает голову, всматриваясь в чёрные небеса, похожие на застывший над землёю яростный океан, в отчаянии спрашивает совета у того, чьё повеление ведёт его сквозь людской шторм, сквозь огонь войны, охвативший, кажется, весь мир, сквозь ненависть, сквозь… иное чувство, светлое и обречённое, будто полёт бабочки в бурю, слишком похожее на…       Это не имеет значения.       Важно только пророчество, которое открыл отцу Великий Мин-Хо.       Спросить бы у него помощи да совета — но отец говорил, что в минуты гнева, льющегося на землю грозою, Небесный Тигр не слышит, беснуясь в руинах Лунного Города, подобно всякому зверю.       Ли Джину… остаётся рассчитывать только на себя.       Вздохнув, он берётся за ручку блестящей машинной двери, которую до того не раз открывал перед Принцем Хорьком.       Машина мчится по пустынным улицам, постепенно набирая скорость, подвластная приказу Принца Хорька, одному из многих приказов, которые приблизят Ли Джина к цели.       Приказу бессмысленному, порождённому одним только подозрительным страхом, ведь имперцы не найдут в кинотеатре того, чего ищут.       Приказу даже не самому отвратительному.       Куда сложнее относить на исполнение бессчётные приказы и бессчётные распоряжения, каждый малый иероглиф, каждая печать которых означает смерть.       Ли Джин откидывается на сиденье, всматриваясь в полосуемые когтями молний небеса.       Небо над кинотеатром «Родина», бывшим некогда земною обителью Мин-Хо, и вовсе похоже на злые бушующие волны, готовые пролиться на землю гибельным потопом, обломками Лунного Города, тёмной звериной яростью, вышедшей из берегов.       А в следующий миг Ли Джин понимает, что его… переполняет ярость тоже.       Чтобы не выдать себя, ему приходится рвано выдохнуть, считая до десяти, плотнее сцепить руки на коленях, зажмуриться сильно-сильно и тотчас же распахнуть глаза, как в детстве, ведь тогда даже самый дурной сон обязательно исчезнет!       В детстве это помогало.       Сейчас же… избитые и перепуганные местные жители, зажатые меж мундирами имперцев и южан, будто малые рыбы меж челюстями акул, даже не думают исчезать.