Последний герой

       — Пошевеливайся!        — Живо!        — Пошла прочь!       Разумеется, имперской пропаганде в целом и Принцу Хорьку в частности было отрадно объявить Белого Демона чудовищем, дикой полночной тварью, бешеным зверем, сорвавшимся с цепи, которому всё равно, кого терзать.       Даже не так — всего лишь ловкой выдумкой Вождя и товарища Джиён, выдумкой грозной на вид, но не имеющей никакой силы, будто тигр, сложенный из бумаги.       Однако ж… она всё же была человеком, женщиной из плоти и крови.       Женщиной — и командующим.       При отступлении из Мёджи элитные подразделения Севера… не успевали спасти всех, и именно ей пришлось решать, чья жизнь ценнее здесь и сейчас — отживающего свой век старика или молодой крепкой женщины, способной пополнить армию Севера новыми бойцами, искусного механика или же не менее искусного поэта, обученного войне солдата или ребёнка, которому солдатом стать только предстоит.       На её месте Ли Джин… предпочёл бы не выбирать вовсе.       Но он рад тому, что его маленький брат далеко, под защитою стен столицы, и что жизнь его пока не выставлена на страшный торг.       Тем, кто остался в Мёджи, повезло куда меньше.       Выгнанные имперцами из собственных домов, уцелевшие после резни, мучимые ранами и по-горному злым октябрьским холодом, они, верно, попытались укрыться в окраинном кинотеатре, вдали от имперской администрации и отрядов южан, убивающих из одной только жестокой прихоти.       Быть может, они были бы в безопасности и дальше, если бы не Ли Джин.        — Вон отсюда!        — Не положено!       Теперь же… имперцы и южане пинками и затрещинами гонят несчастных из жалкого их убежища, в жестокий ливень, прочь за линию оцепления.       Слепяще-белые высветы молний мешаются с электрическими пятнами карманных фонарей, оглушительный грохот дождя — с грубыми окриками, плачем и хриплым лаем поджарых злых псов алеманской породы, едва ли не рвущихся с цепей.       Острова никогда не могли похвастаться учёными собаками, натасканными охотиться на людей, выслеживать и стеречь их, будто скот, рвать, грызть и терзать по одному только приказу двуногого господина.       Впрочем, Император Дэйчи умеет находить полезных союзников.       Плачет упавший на ступени младенец, которого грубо вздёргивает в воздух до отвращения знакомая Ли Джину вертлявая тощая фигура в круглых очках.        — Отдайте, сонсэнним, прошу!       Немолодая уже женщина, наверняка помнящая времена тхандже, бросается вверх по крутым ступеням и, не добежав, падает на колени перед мальчишкой, годящимся ей во внуки.       Так, как в прежние времена наверняка склонялась перед важным чиновником или помещиком-янбаном.       Ли Джину хочется выбить дверь машины, несущейся во всю мощь двигателя, тенью переместиться сквозь пространство, будто древние боевые монахи с Лоуданьской горы, встать между, заслонить, защитить, закрыть собою, но… у него нет права даже на яростный вопль.       Они ещё слишком далеко, но Ли Джину кажется, что он видит, как на лице очкарика — вроде бы его зовут Синдзи — появляется недобрая улыбка, а глаза за толстыми стёклами очков вспыхивают радостным предвкушением озорного мальчишки, вдруг придумавшего новую забаву, новую игру, ещё милее и веселее прежней.       Младенец рыдает, словно бы силясь разорвать собственные маленькие лёгкие, и за отчаянным жалобным плачем его да за шелестом гравия под колёсами Ли Джин не сразу разбирает тихое, вкрадчивое, пугающе-участливое:        — Отдать?       С деловитостью поправив очки, Синдзи в три прыжка поднимается на самую вершину лестницы — наверняка ещё храмовой, облицованной новой мраморной кладкою лишь поверх древнего дикого камня, а после, вытянув руку с младенцем перед собою, разжимает пальцы.        — На, забирай!       Немой вопль Ли Джина тонет в горестном зверином вое несчастной, в похожем на канонаду грохоте дождя и в торопливом визге тормозов.