Последний герой

      Увидев машину, хрустнувшую гравием у самого кольца оцепления, имперцы и южане подрываются с места, освобождая проход, вытягиваются в струнку, замирают в благоговейном ужасе.       Будто псы или трусливые волки, завидевшие одну только тень полосатого владыки гор.       Кажется, даже лай алеманских псов становится чуть тише, словно бы умные звери почуяли страх, охвативший их двуногих хозяев.       Наверное, это должно… радовать Ли Джина, придавать ему сил, но он чувствует лишь пустоту — липкую, душную, ошибающую до самых костей.       Как тогда, после выстрела под красной горою Тирисан.       Тогда… он нашёл в себе силы подняться и говорить, а сейчас…       Он механически дёргает обитую кожей дверь машины, шагая под ледяной дождь и под сотню любопытных взглядов, в которых священный ужас совсем скоро сменяется иными чувствами, перетекая в удивление и в потаённую брезгливость, в почти детское облегчение и в равнодушное принятие.       Очкарик стоит посреди лестницы, всё ещё вытянув перед собою руку, будто в имперском приветствии солнца.       «Ты… ты не можешь!» — застревает в горле, стучит в жилах пополам с кровью, бьётся о разум коченеющей осенней бабочкой.       Потому что он — они — могут.       Смеют.       Будут.       Сейчас… Ли Джину не остановить их.       Он… может лишь смотреть и может лишь помнить.       И он смотрит.       Смотрит на густо-алое пятно на ступенях лестницы, стремительно размываемое дождевой водою.       Смотрит на маленькое изломанное тело в руках осиротевшей не то матери, не то бабушки.       Смотрит, как она вдруг вскидывает голову, оборотовшись к нему с бессильной яростью и бессмысленной мольбою, будто истязаемое животное — к своему двуногому мучителю, и хочется выкрикнуть, взвыть, с повинным воплем рушась рядом с нею на ступени, коленями в красновато-серую воду: «Это… это не я! Я… я не такой, как они, я не убийца, не предатель, не подлое чудовище, что лишь притворяется человеком! Прошу, поверь мне, ачжумони! Если бы я знал, я бы никогда не…»       У Ли Джина нет на это права, ведь он сам избрал путь и сам назвал цену, и в добрых отчаянных словах его несчастная женщина увидит лишь торжество трусливого падальщика, сытую жестокую насмешку, удар кованого сапога по и без того смертельной ране.       Имперцы и южане же… легко разглядят предательство.       Этого допустить нельзя, а потому Ли Джин просто стоит, сжав губы и глядя в устремлённые на него глаза, чёрные, мёртвые и пустые, будто у ночных демониц-гвисин, в которых часто обращаются души женщин, проживших безрадостный век или же погибших страшно и безвременно, от людской жестокости. Не найдя покоя в загробных угодьях Мин-Хо, такие духи становятся демонами — не бесформенными многоглазыми чудищами-токкэби, но лёгкими босоногими девами в туманно-белых одеждах и с бледными, будто лунный свет, прекрасными лицами, с кроваво-хищными ртами, полными острых акульих зубов. Гвисин рыщут среди теней в своей тоскливой посмертной вечности, забирают у живых разум и отнимают голос, с бессмысленно-голодным мщением выпивают все светлые чувства без остатка, но никогда не могут насытиться.       Эта женщина… ещё не гвисин, она жива слабой телесной оболочкою, но безмолвный взгляд её пригвождает Ли Джина к месту, ударяет электрическим разрядом, заставляет покачнуться, захлёбываясь словами, как холодной приливной волною.       Где-то на краю сознания искрит механическая мысль, что Принц Хорёк… молчать бы не стал. Он наверняка принялся бы бранить солдат отребьем да бесполезными тупоумными болванами, притопнул бы начищенным до блеска сапогом по луже, поднимая ледяные брызги, пачкая подол мантии и оттого ярясь ещё больше. С болезненно-усталым небрежанием — как тогда, на площади — спросил бы очкарика, отчего тот развлекается, а не выполняет прямой его приказ.       Ли Джин… так не может.       Он лишь стоит, мучительно хватая ртом воздух и с растущим ужасом понимая, что не в силах выплеснуть из лёгких хотя бы слово.       Впрочем, его смятение остаётся незамеченным, ведь в следующий миг висящая на одной петле дверь кинотеатра распахивается, а тягостную почти-тишину разрезает сердитый взволнованный голос:        — Ви… совсем не помогать мне! Ви только мешать, даже больше, чем эти… как это будет по-вашему… Zivilbevölkerung!       У человека, возникшего в дверном проёме, мертвенно-белое лицо вегукин, вымокшее до нитки заокеанское пальто и щегольская шляпа с мягкими полями и широкою серой лентой посредине.        — Ви шуметь, кричать, толкать! — восклицает он, чудовищно коверкая имперские слова и, оглядевшись словно бы в отчаянии, с возмущением указывает пальцем на очкарика.       Тот лишь пожимает плечами, закатив глаза в презрительном раздражении.        — Здесь ужасный помехи! Мне для работы нужен тишина, а вы устраивать шум!       Этот не старый ещё человек… совсем не похож на военного — скорее, на чудаковатого университетского профессора или безумного учёного из старых фильмов, потревоженного в самый разгар эксперимента.       Его легко представить у исписанной мелом доски, за столом с колбами и реактивами, даже над горою ученических тетрадей.       Здесь же, среди крови и смерти, среди чёрно-серых мундиров и по-звериному оскаленных людских лиц, этот человек кажется неловким, неправильным, неуместным, призраком-тенью того, другого мира, не тронутого ещё безжалостной поступью мировой войны.       Впрочем, даже если и так… Ли Джин прекрасно понимает, что перед ним — кто-то из именитых инженеров, изобретателей или радиомехаников, выписанных Императором из Алеманского Рейха.       Для того, чтобы нести смерть.       Увидев Ли Джина, алеманец шагает к нему, будто к давнему знакомому, искрит почти детской радостью в водянисто-серых глазах.        — Ну наконец-то! Я уж думал, что Seine Hoheit оставит меня наедине с этим… с этим Getier! Вы же… вы же его Adjutant, верно?       Он говорит с Ли Джином, как с равным, без капли презрения или брезгливости — вернее всего, не из уважения к офицерской форме или страха перед Принцем Хорьком, а оттого, что… взаправду не видит различий меж имперцами и народом Полуострова, меж людьми из Страны-За-Большой-Стеною и уроженцами Великой Степи.       Для бледнокожих вегукин все люди рассветных стран на одно лицо.       Ли Джин находит в себе силы молча кивнуть.        — Умоляю вас, господин офицер, — продолжает алеманец, глядя на него с надеждою. — Призовите ваших Soldaten к порядку, в противном же случае… я отказываюсь работать в подобных условиях!