Последний герой

      Древние по праву звали драгоценный чай-гёкуро напитком великих и мудрецов, ведь сладковатый травяной вкус его даёт телу бодрость, разуму — ясность, душе — незыблемый покой.       Вернее, должен.        — Ты что же, отравить меня вздумал, косорукий болван?!       Феретто едва удерживается от того, чтобы не запустить чашкою в присланного из штаба лейтенанта.        — Забери эти помои и убирайся!       Лейтенанту хватает ума промолчать, по-глупому хлопая глазами, а после скрыться за дверью с подносом.       Это хорошо.       Феретто откидывается в кресле, потирая пальцами виски.       От непогоды, раздражения и крика у него снова начинается жестокая мигрень, сдавливает череп, словно бы смещая кости к центру самой головы, мешая думать, мыслить, соображать.       Это раздражает.       Это злит.       Но не сильнее, чем ожидание.       Феретто сам заливает листья остывающей водою из чашки-юдзамаси, не сводя глаз с телефонной трубки, похожей на блестящую мёртвую змею.       Почему это мальчишка до сих пор не позвонил?!       Древние считали терпение величайшей из добродетелей, силою векового камня, золотыми плодами на древе мудрости.       Феретто же… с самого детства ненавидит тревожный временной отрезок меж выбором и его последствием, те часы и минуты, когда уже всё сделано и остаётся только ждать, изматывая разум.       Заваренный собственноручно гёкуро получается на вкус чуть менее отвратительным, а на вид — и вовсе таким, как нужно: прозрачно-изумрудным, будто океанские волны у побережья Жемчужных островов, и пахнущим ломкими морскими водорослями.       Чай пополам с таблетками гонит проклятую мигрень, но тревога не уходит, лишь сильнее вцепляется в сердце злыми коршуновыми когтями.       Всё ли учёл? Не забыл ли чего? А если сейчас, вот прямо сейчас, происходит страшное и незаметное, которому ещё можно помешать?       Перегруппировать войска.       Перенести военный совет.       Усилить охрану режимных объектов.       Дать в помощь солдатам гениального алеманского изобретателя с совершенно непроизносимым именем, склочным нравом и… драгоценным экспериментальным оборудованием. Как он там его назвал, Das Bodenradar?       Феретто плевать на названия.       Ему важно лишь то, что эта штука найдёт пустоты под землёю раньше, чем это сделают солдаты и собаки.       Раньше, чем где-то под городом прогремит взрыв, смятёт толщу горных пород, сомнёт-разметает плотину, будто колоду жалких цветочных карт, освободит речные волны, обрушивая их на улицы, танки, людей.       Феретто не хочет думать о том, что… порою даже плотина длиною в тысячу дзё разрушается от одной только муравьиной норки.       Ещё и этот несносный мальчишка, будь он неладен!       Допив гёкуро в несколько по-неправильному быстрых глотков, Феретто отставляет в сторону чудесную белую чашку толстого застенного фарфора и снова хватается за телефон.       Связь работает с перебоями — шипит издыхающей змеёю, теряется, скрежещет шкурами наспех проложенных кабелей.       Проклятые горы!       Проклятая буря!       Проклятые диверсанты Белого Демона, которые наверняка сумели повредить какую-то линию!       Феретто швыряет трубку на стол, вновь вертит оледеневший телефонный диск, вновь с тревогою вслушивается в безжалостно длинные гудки, прерываемые шелестом помех.       Почему… северный командный пункт не отвечает?!       Они что там, уснули?!       Его охватывает вдруг неконтролируемая паника, гудит в костях, смешиваясь с заполошным сердечным стуком.       Белый Демон — северяне зовут её товарищем Хин Гвисин — насмешливо скалится со страниц лежащего рядом с картами досье — острой хищною усмешкой не женщины, но голодной призрачной твари, что скользит в ночных тенях.       Впрочем, то лишь глупая игра света, мигающего от грозы.       С раздражением потерев веко, Феретто захлопывает досье, убирая его к картам.       Ему ли, Сыну Солнца, бояться выдумки северной пропаганды, пустышки, красивой куклы, прихотью Вождя ряженой в генеральские погоны?!       Белого Демона никогда не существовало, но под её личиною скрывается человек — люди — из плоти и крови, а город-могильник Мёджи наверняка кишит диверсантами, будто мясо в морге — толстыми беловатыми червями-удзи.       Если верить шпионам, на тренировках рекрутов «Ландыша» используется лишь боевое оружие.       Их учат выживать в горах жестокой северной зимою, питаясь одним только снегом и древесной корой.       Учат смертноносному Гёксуль, в котором боевые искусства Полуострова причудливо мешаются с имперскими, а мастерство застенных монахов — с ножом, пистолетом, автоматической винтовкой.       Учат верить Партии и без колебаний выполнять любые её приказы, даже самые безнадёжные.       Феретто с раздражением трёт виски, припомнив девицу, что едва не отобрала его жизнь под красной горою Тирисан. Мальчишка похоронил любимую по древним обычаям Полуострова, а потом, когда они уходили из деревушки — выпросил у интенданта молоток и гвозди, наскоро сколотил из палки и двух досок таблицу и долго сидел, вырезая на них крупное, неровное, пахнущее смолою, похожей на кровь: «Храброй Юн Лин. Твой подвиг не будет забыт. Я обещаю».       Их ждала уже машина, и надо было бы поторопить мальчишку, прикрикнуть, притопнуть ногою, вздёрнуть за шиворот, но Феретто не мог.       Он просто стоял и смотрел на хаотичные движения перочинного ножа в маленьких мальчишкиных ладонях, на то, как кривится в муке открытое его лицо и как сутулятся плечи, будто придавленные непосильной тяжестью.       Он смотрел, машинально обмахиваясь фуражкою, и ему было отчего-то больно, будто глубокие горькие иероглифы проступали не на дереве, но на его собственном сердце.       Он не видел смысла сообщать Ли Джину, что глупое его послание никто не прочитает, не имел права сказать, что ему жаль, а спустя четверть часа не нашёлся, что ответить на мальчишкино тихое: «Спасибо».       Вот же болван! Сейчас не время думать о всяком… вздоре.       Умом Феретто понимает, что минуты бессмысленного беспомощного ожидания лучше бы потратить на сон — тут же, в кресле, готовясь немедля вскочить — но он никогда не выходил победителем в схватке с бессонницей.       Феретто звонит снова, попутно проверяя карты, прослеживая и со злостью перечёркивая пересохшие ручейки путей отступления, в который раз убеждаясь — его армия заперта в Мёджи, будто тот тигр из старой заокеанской сказки — в горном ущелье со стадом буйволов.       Только вот он не глупый зверь, а обезумевшее стадо ещё не пущено с горы хитрым мстительным охотником.       Плотина ещё на месте, и массивные опоры её ещё угадываются сквозь неверный дождевой туман.       У них ещё есть шанс.       Погружённый в карты, приказы, распоряжения, Феретто едва пропускает момент, когда шелестящие гудки в трубке наконец сменяются человеческим голосом.       Кажется, взявший трубку дежурный — судя по голосу, мальчишкин ровесник, если не младше — меньше всего ожидает, что ему придётся говорить не с кем-то из офицеров, но с самим Сыном Солнца.       Признав Феретто, он лопочет сбивчивые извинения, наверняка вскочив и вытянувшись во фронт.       Торопливо докладывает о небывалой грозе.       О повреждённых упавшим кедром проводах.       О том, что связь уже восстановлена, работы продвигаются, а потому…        — Без тебя вижу!       Оборвав его с почти радостным облегчением, Феретто велит позвать к аппарату мальчишку.       Дежурный отчего-то молчит и, кажется, даже не дышит, будто парализованная методическими ударами тока крыса из детских братовых клеток.        — Ну?! Отвечай! Я задал тебе вопрос!