Последний герой

      Он знает —       знал и тогда, догадывался, не желая понимать:       им отведено совсем мало времени: долгом перед Партией, волею Мин-Хо, смертоносным огнём жестокой островной богини, начавшей войну, самой судьбою, свитой в безжалостное       пророчество.       Она понимает тоже: добром это не кончится.       Понимает, верно, много ярче и яснее, чем он, оттого — в редкие моменты, когда им удаётся сесть рядом у солдатского костра, столкнуться на посту или просто поговорить украдкою, пока не видят старшие по званию — глядит с болью и отчаянной затравленной надеждой разом.       Сейчас так смотрит… кто-то другой.        — Разве говорить… запрещено?       Ли Джину… страшно даже думать, ведь он всего лишь простой солдат, один из многих, а на её грубом камуфляжном рукаве — белые нашивки цветов ландыша.       Потом, когда они прогонят имперцев, он вернётся к брату, а вот для неё — война продолжится       до последнего вздоха.       «Ландыши», обманчиво-хрупкие цветы со стальными лепестками, выращенные в Тоси, никогда не цветут долго.       Особенно — под палящими лучами Аматерасу.       Они… не успевают сказать друг другу о любви.       Готовясь вместе с прочими к обороне укреплений под горою Тирисан, они говорят о том, что Принц Хорёк наверняка сперва бросит в бой пехоту, потом — примется обстреливать огневые точки артиллерией и авиацией, после же — попытается прорвать ослабевшую оборону мощной танковой атакой.       О том, что вот тогда-то отлаженная алеманская схема даст сбой, а наступление захлебнётся, опрокинутое огнём тяжёлых танков, присланных из-за Стены «Черепах», против которых маловесные маневренные машины с Островов — всё одно что лисица против тигра.       Стремительная чёрная лисица о девяти хвостах, несущая огонь, и пепел, и смерть.       У него тогда звенит в ушах, небо рушится вниз и вбок чёрным, красным, удушливым, а раскалённая земля тяжело вздымается, будто бока огромного израненного зверя.       Кричат люди.       Полыхают охваченные племенем «Черепахи» с повреждёнными башнями, ставшие братскими могилами на двоих.       Ловушкой.       Горький дым стелется над землёю, будто девять чудовищных хвостов.       На газетных карикатурах, которые они с Юн Лин смотрят перед самым боем, пересмеиваясь украдкой, черпая силы в чужом заслуженном бесчестье, Принц Хорёк по неосторожности защемляет танковой дверью край мантии, срывает гнев на своих генералах, а после теряет принесённый ими план операции среди вороха глупых заокеанских тряпок.       Только вот… до того он приказывает увеличить дальность стрельбы своих танков, а всю их разрушительную мощь велит направить не на людей и артиллерию, как должно, а на могучих, но неповоротливых «Черепах».       И тогда… тогда долина перед горою Тирисан обращается в Мёртвые Рвы.       Ли Джин должен был погибнуть там, под танковыми гусеницами или обломками разрушенных укреплений, она же… могла спастись, отступить со своими, пока была ещё возможность, собраться с силами и снова броситься в бой — для того, чтобы отдать потом свою жизнь правильно, достойно, так, как нужно.       За Вождя, за Партию, за Народ.        — Молчи! Ты же тоже… часть народа!       Он скорее угадывает это по гневно поджатым бескровным губам, нежели и правда слышит её за грохотом орудий. Лицо её совсем рядом, покрытое грязью и копотью, цветок на рукаве тоже стал одного цвета с курткой, но в глазах — прежняя решимость и… что-то ещё, чему Ли Джин пока не может или страшится найти имя, что-то вечное, древнее и непобедимое, будто сама жизнь.        — Надо прорываться к своим! Идти можешь?       Ли Джин не может.       Он не может даже вздохнуть, и она, с решимостью мотнув головою, взваливает его на по-девичьи узкие плечи, будто мешок с мокрым песком, с которыми «Ландыши», говорят, пробегают перед выпуском многие километры и в стужу, и в дождь, и в месяц жестоких пыльных бурь.       Где-то рядом свистят пули, рушатся балки, а изрытая снарядами земля вокруг кажется сплошными норами безглазых могильных червей.       Черви не знают голода вот уже третий год.       Юн Лин короткими зигзагами бежит к спасительному лесу, пригибаясь от пуль, едва не срывая дыхание, её шатает от тяжести, но он — раненый, контуженный, едва живой — не может ничем помочь ей, лишь в бессильи поднимает подбородок, глядя вверх, в изуродованное войною небо — и в изумлении распахивает глаза, увидев вместо гари и окрашенных яростным солнцем облаков только лишь…       гиблый чёрный камень храмовых катакомб.       Ли Джин с осторожностью садится, стиснув ладонями гудящую голову и бессмысленно всматриваясь в темноту.       Хочется пить, каждый вздох даётся с трудом, а по боку, будто распоротому острыми звериными когтями, стекает кровь, пропитав тошнотворной железистой влагой весь мундир.       Как… как он здесь оказался?       Он помнит, как, справившись с собою, поднимался вверх по ступеням с ещё не смытой дождём детской кровью, стараясь не смотреть в измученные лица соотечественников.       Стараясь удержать личину.       Стараясь не выдать себя перед очкариком и прочими, ведь… мудрецы закатных стран ещё много веков назад подметили, что глаза человека — единственно правдивое зеркало.       Помнит, как даже не взглянул на очкарика, но с принуждённой улыбкою обратился прямо к офицерам и бледнокожему инженеру-вегукин, примирительно подняв вверх ладони, напоминая о повелении Принца Хорька не со страхом, но с уверенным спокойствием.       Помнит, как это сработало, как имперцы и южане слитно рассредоточились по высоким залам кинотеатра, зло переговариваясь и простукивая стены с плохо сбитыми барельефами Мин-Хо, закрашенными известью или сине-багровыми символами Триединства, а инженер, путая имперские слова с алеманской речью, потянул его и прочих офицеров в подвал: «Ви… присутствовать при рождении легенды!»       Помнит алеманскую «легенду» — наверняка родственницу северных георадаров, над разработкою которых трудились в столичном университете — занявшую массивным железным телом почти весь подвал.       «Мой Das Bodenradar находить пустоты под землёй раньше, чем эти бесполезный Dummköpfen!»       Помнит зеленоватые линии помех на экране чудо-прибора, которые трещали, ломались, множились, создавая низкий электрический гул, а потом, послушные терпеливым рукам инженера, будто ветер — заклинаниям древнего жреца, сложились сперва в ровные квадраты, после же — в чёткую карту подземных катакомб.       Помнит слитные восторженные хлопки.       Помнит стремительное движенье в глубине зала и злой испуганный визг очкарика: «Эй, ты чё творишь, придурок? А ну стоять!»       Помнит короткий выстрел, ударивший в стену.       Помнит, как подвальные плиты под ногами пришли в движение, пробуждённые чьей-то отчаянной рукою, разошлись исполинскими тигриными клыками к самым стенам.       Для того, чтобы с рукотворною силою сомкнуться вновь, и вновь, и вновь.       Помнит, как завопили имперцы и южане, полетев вниз перезрелыми каштанами.       Помнит отвратительный треск костей.       Помнит бескровное лицо перебинтованного, что вцепился в край плиты-клыка, вновь механически устремившейся вперёд.       Помнит, как бросил ему верёвку очкарик, которому повезло прорваться к дальней стене.       «Руку! Дай мне руку, брат! Прыгай, сейчас!»       Помнит перекошенное ужасом лицо инженера и злобный его окрик, похожий более на отчаянный звериный вой:       «Ти недоумок! Забудь о нём! Все вы! Das Bodenradar! Спасать Das Bodenradar!»       «Да пошёл ты!»       Помнит очередное смертноносное движенье чудовищных клыков.       Помнит, как успевал отпрыгнуть, но, сбитый с ног мигающим в агонии георадаром, полетел за ним, в пахнущую сыростью и свежей кровью черноту.       И помнит, как каменные плиты наконец сыто сомкнулись над их головами.