Последний герой

      Время, драгоценное время уходит сквозь пальцы, осыпается мелким горячим песком с океанского побережья, который так весело было зачёрпывать обеими руками сразу, звонко хохоча в залитое солнцем небо, высокое и неподвижное, не заботясь ничуть о том, что его — их — ищут надоедливые няньки, что вымок рукав кимоно, что обманчиво-сонный прилив подступает уже к кривобокому замку, неловко выстроенному ими из камней, водорослей и песка, готовясь снести, пожрать, уничтожить без остатка, освобождая запертое внутри его стен «чудовище» — блестящего рыжего краба, сердито щёлкающего клешнями…       Тогда, почти треть века назад, в другой жизни, самой большой из его проблем был разрушенный песчаный замок, солнце было тёплым и ласковым, а чай… всего лишь напитком.       Сейчас… этим тёплым домашним словом зовётся бесцветный летучий газ, что при должной концентрации действует безжалостно и молниеносно, будто убийца-синоби из старых сказок.       В начале века газом этим травили чайного клеща, портящего плантации гёкуро на Жемчужных островах, однако брат рассудил, что можно с тем же успехом использовать яд для уничтожения вредителей иного рода, достаточно лишь немного усовершенствовать его рецептуру, заменив диатомит лёгкими гипсовыми гранулами с синильной кислотою.       Во влажном замкнутом воздухе храмовых катакомб «чай» разольётся очень быстро, не оставив диверсантам Белого Демона ни малейшего шанса на спасение.       И… не только им.             Хочется завыть-закричать — срывая голос, истошным изломанным воплем без слов, так, как кричат под пыткою, без цели и без смысла, с одним только животным страданием.       Хочется сгорбиться с позорной слабостью, не достойной ни воина, ни мужчины, ни — тем более — Сына Солнца.       Хочется в отчаянии закрыть лицо руками.       Хочется вцепиться скрюченными пальцами в собственные короткие волосы, дёргая до боли, едва не выдирая с корнем.       Хочется грызть собственные запястья.       Хочется бить и бить кулаками о столешницу, пока дерево не треснет, а на костяшках не покажется кровь, такая же красная и жидкая, как и та, которую утащил за собою прилив.       Хочется…       Тогда, в шестнадцать, Феретто удержался от подобного разнузданного бесчестья, даже оставшись наедине с самим собою.       Сейчас — удерживается тем более.       Он лишь с усталостью мотает головою, обтирая лоб надушенным платком, и кровавый прилив с тихим шелестом отступает, волоча за собою ветки, водоросли да обломки песчаного замка, обречённого на гибель с самого начала.       Прошлого не вернуть, не забыть и уже не исправить, но… сейчас у Феретто есть дела много важнее сожранных акулами мертвецов!        — Какова вероятность, — с усилием говорит он, изгоняя из голоса мучительную неконтролируемую дрожь, заменяя её жестяным металлом, — что кто-то из моих… наших людей выжил?        — Вероятность есть всегда, дэнка Феретто, — отвечает начальник штаба. — Но наши доблестные бойцы, бесспорно, рады были бы отдать свои жизни за Аматерасу, Императора и своих товарищей.       В словах его — удивление и почти равнодушие, будто говорит он о сухих цифрах, брёвнах или фигурках сёги, которыми можно легко пожертовать ради победы в партии.        — Их жертва поможет уберечь от гибели всю армию! — вторит ему начальник командного пункта.       Что ж, они правы.       Пару месяцев назад — нет, даже меньше! — Феретто тоже не стал бы даже размышлять, а неизменную после правильных решений мигрень заглушил бы таблетками, чужой механически-принуждённой ласкою или, может, представлением к награде десятка храбрецов, своей смертью сохранивших жизнь тысячам.       Не стал бы, наверное, раздумывать и сейчас, если б ему довелось решать судьбы только лишь имперцев, презренных южан или даже штучного алеманского гения, будь он неладен!       Кайзер едва ли обрадуется гибели своего ведущего учёного, ущерб инженерной мысли Рейха и Островов также будет неоспорим, но разве это повод рисковать целой армией?!       Лица имперских командиров остаются непроницаемыми, но вот стоящий меж ними невысокий очкарик отчего-то нервничает сильнее, чем следовало бы нервничать нерадивому солдату.        — Дэнка Феретто, а как же…       Побледневший до уродливой трупной желтизны, он вертит головою с затравленностью лабораторной крысы, переводя больной безумный взгляд с одного лица на другое, словно бы здесь и сейчас, в стенах неуютно-просторного кабинета, решается его собственная судьба.        — … как же… этот, как его…       А может, он… он тоже думает о ком-то другом, бесконечно дорогом и близком, оставшемся там, внизу, в истекающей кровью ледяной черноте.        — … герр Тойфель?       Едва ли этому очкарику есть дело до чужеземного изобретателя, но… тогда, на площади, он силился защитить от справедливого гнева Феретто не только себя, но и собственного недотёпистого брата-ефрейтора с перебинтованным ухом.       Защищает и сейчас, говоря с непозволительной дерзостью, вопреки всякой субординации, протоколу и воинскому уставу Сендзинкун, учившему, что у всякого солдата не могло быть награды выше, чем служение Аматерасу, Императору и командирам, выше, чем проведение их воли в жизнь, выше, чем готовность без раздумий жертвовать малым ради великого.        — Замолчи, чернь! Как смеешь говорить без дозволения?!       Феретто ударяет ладонью по столу, чувствуя, что голос его срывается в истерический визг.       Впору бы разгневаться на непочтительного гайдзина, но ему просто страшно.       Страшно, потому что он понимает: в мире есть нечто общее для всех, для Сына Солнца и презренного гайдзина, пыли у ног его, что-то, что не заглушить выверенными речами дикторов, не спрятать за наставлениями жрецов и не смыть кровавым приливом.       Что-то… сильнее страха.       Феретто не может, не в силах, не вправе снова предать это чувство, хрупкое, почти незаметное, похожее на неверные отблески солнца в толще воды над океанской бездной, и он плывёт вслед за ними куда-то вверх, отталкиваясь от покрытого костями илистого дна, сквозь давление чёрного водяного столба, через кипящую азотом кровь и разрываемые солёной водою альвеолы, мимо непроглядной темноты, мимо скользкой серой чешуи и оскаленных клыков всегда голодного незримого чудовища.       Если погаснет солнце — ему уже не надо будет плыть.        — Несомненно, мы применим «чай», — чеканит он, вскидывая голову и сцепляя пальцы в ломкий нервный шпиль. — Но не раньше, чем вытащим наших людей, герра Тойфеля и… моего адъютанта.