Последний герой

      В сумках мёртвого южанина обнаруживаются початая фляга с водою и почти целая аптечка, в кулаке вывернутой под неестественным углом руки — складной нож, в нагрудном кармане рядом с сердцем — кусок белого шёлка с алым имперским солнцем посредине, с бережностью сложенный в несколько слоёв, исписанный вытертыми уже иероглифами, начертанными шариковой ручкой.       «Любимому сыну и брату от всех нас».       «Поздравляем с призывом!»       «Добравшись до врага, убей его, не раздумывая».       Маленький «счастливый» флаг хи-но мару ёсэгаки уже не принесёт своему хозяину ни удачи, ни победы, не взбодрит верою в час сомнений и не послужит сигнальным полотном, но отчего-то… Ли Джину кажется неправильным пускать его на бинты.       Ли Джин убирает флаг на место и принимается вновь рыться в аптечке, удобнее перехватив найденную тут же металлическую зажигалку.       Бензина в ней… совсем мало, на самом дне.       Скоро огонь погаснет.       Надо спешить.       У южанина же… должен быть с собою фонарь, так ведь?       Фонаря нет.       Есть только коробок просыпавшихся и вымокших в красном спичек, не способных более высечь ни одной искры.       Есть слабость, есть оседающий кашлем воздух и есть темнота, что подступает к слабому огоньку со всех сторон.       Под коленями мокро и холодно от чужой окоченелой крови, натёкшей с потолка, с каменных клыков древней ловушки, на много веков пережившей своего создателя.       Ли Джину… отчего-то становится очень страшно, как страшно было однажды в детстве, когда он, заблудившись в горном лесу за деревней, набрёл на оставленную тигром давлёнку, средоточие выломанных-обглоданных оленьих костей, тёплых ещё потрохов, клоков рыжеватой шкуры, рваного мяса, веток и тёмной крови, пропитавшей по-осеннему мёрзлую землю, запёкшейся на хвое и листьях уродливыми венозными драгоценностями.       Ли Джин тогда не сразу понял, где находится. Придерживая тёплый отцовский шарф, он — вышел! вышел к дороге! — выбежал-выскочил на долгожданный просвет меж кедрами, и, оскользнувшись о ветку, упал коленями прямо в красное-жёлтое-нутряное, в мёртвое, что какой-то час назад было ещё живым.       Ли Джин тогда был совсем мал, но он помнил наставления отца: человеку нельзя становится между владыкой гор и добычей, избранной им, ведь разъярённый зверь не простит обиды ни бесстрашному хварану, ни женщине, ни даже ребёнку.       Ли Джин знал: зверь не мог уйти далеко.       Несытый зверь был рядом, таился где-то в переплетении сосновых стволов и жухлых рыжих папоротников, приноравливался для прыжка, колотил хвостом о землю, сминая травы в веер.       Ли Джин не видел его.       Но он мог бы поклясться, что чувствовал на себе чей-то тяжёлый взгляд, не злой и не гневный, но достающий, кажется, до каждой кости и до каждой спрятанной под черепной коробкою потаённой мысли, вытягивая-выкручивая её, будто жилы — из оленьей шеи.       Звери… так не смотрят.       Люди… тоже.       Мама, нашедшая Ли Джина у самой деревни, потом долго укачивала его, говоря, что не было ни тигра, ни даже давлёнки, были только жар, усталость и сильный испуг.       Отец же… не сказал ничего, лишь обнял крепко-крепко, а следующим утром засобирался в лес, взяв с собою лишь рисовые лепёшки да мешочек с особыми латунными менгду — церемониальными ножами, колокольчиком и тарелками для гадания.       Чем сильнее дух — тем тяжелее с ним говорить.       «Они… знают куда больше нашего, — подмигнул он Ли Джину с улыбкою, но добрый взгляд его был серьёзен и собран, как перед самым сложным обрядом-кут. — Их нужно просто услышать правильно. Покажешь мне то место, сынок?»       Бинты наконец находятся.       Ли Джин жмурится, заливая рану на боку антисептиком, и запивает обезболивающее с опаскою, мелкими глотками, прислушиваясь к себе, так, чтобы не вызвать сейчас новый приступ тошноты.       Бензиновое пламя зажигалки не слушается его: то едва тлеет крохотным горным светляком, то шипит, мигает, рвётся из рук, грозя залить горючей лавою собственные его слабые ладони, мокрые от крови бинты, «счастливый» флаг на груди мёртвого южанина…       Так, как будто бы рядом… могущественный дух.       В рваных отсветах пламени Ли Джину кажется, что черты мёртвого южанина искажены-изуродованы первобытным ужасом, а мутные чёрные глаза устремлены куда-то вдаль, на то, что — нет, того! — он увидел и успел воспринять гаснущим разумом перед самой своей смертью, в краткий миг отделения души от тела.       На того, встречу с кем не суждено пережить даже самому преданному из жрецов и шаманов, не то что служителю чужого божества, угодившему в клыки чудовищной тигриной ловушки.       Ли Джин знает: в старые времена в храмах Великого Небесного Тигра приносили человеческие жертвы — пленных врагов, преступников, рабов, несогласных, порою — самых ревностных служителей бога, что расставались с жизнью добровольно.       Наверное, Ли Джин… служитель тоже, так ведь?       Наверное, ему тоже придётся отдать жизнь, исполняя волю своего бога.       Однако это… произойдёт ещё не сейчас.       Не здесь.       Мысль эта, глупая и почти безнадёжная, приносит Ли Джину странный покой, возвращает мышцам силу, а разуму — ясность.       А может, обезболивающее наконец начало действовать.       Закончив с перевязкою, Ли Джин закрывает глаза мёртвому южанину и, держа перед собою зажигалку, подползает к груде изломанных тел за его спиною, похожих на остатки тигриного пиршества.       При ком-то из них должен быть фонарь! Должен!       Наверное, за три года войны Ли Джину следовало привыкнуть к смерти, но его горло вновь сводит мучительный спазм, а зажигалка едва не валится из слабых ещё рук.       Не хватало ещё… по-глупому поджечь собственные штаны!       Вот тогда-то… тогда у Принца Хорька уж точно будут все основания бранить его глупым мальчишкой!       Потом, когда Ли Джин вернётся.       Улыбнувшись своей мысли, странной, но отчего-то спасительной, как давешнее обезболивающее, Ли Джин вновь берётся за поиски, отодвигает акульи-серое, заляпанное человеческой кровью, перебирает карманы, рюкзаки, подсумки, умоляя Великого Мин-Хо: пусть… пусть бьющееся пойманной бабочкой пламя продержится ещё немного!       Минуту, секунду, половину мгновения!       Стопка писем из дома, зубная щётка, солдатская книжка гунтай тэсё…       Всё… всё не то!       Пламя мигает, трепещет, истоньшается, но Ли Джин ищет дальше, сглотнув подступающую панику.       Обувная щётка, сухпаёк, ножницы и… слепой покуда глаз карманного фонаря.       Ли Джин хватает искомое за миг до того, как огонь вскидывается вверх мучительным дёрганым броском, словно бы бьётся в агонии, а после гаснет-гибнет-исчезает, опав истаявшими бензиновыми крыльями.       Впрочем, включить фонарь Ли Джин не успевает, потому что в следующий миг вкруг его запястья обвиваются чьи-то липкие горячие пальцы, сведённые судорогой.