Последний герой

       — Вот же глупый мальчишка! Ты… ты хоть раз в жизни писал объяснения?!       Принц Хорёк подходит к нему со спины, безо всяких церемоний заглядывая через плечо, а после и вовсе с нервной злостью вырывает из слабых рук исписанный шариковой ручкой лист со скачущими иероглифами, перечёркнутыми, кособокими, трясущимися, будто в агонии.        — Ты… вот это вот, — голос Принца Хорька срывается на истерический визг, когда он, вчитавшись, с торопливостью комкает и рвёт лист, отправляя обрывки прямиком в мусорное ведро, — на стол Императору собрался класть?! У тебя на плечах голова вообще или задница?!       Ли Джин молчит, силясь унять тяжкую дрожь, сотрясающую его тело изнутри, и смотрит-смотрит-смотрит на собственные пальцы, чистые уже, опрятные, оттёртые от крови, катакомбной пыли и…       Нет… от крови ему теперь никогда не отмыться.        — Пиши, что сказано! Правду пиши, а не этот свой мракобесный вздор! — продолжает браниться Принц Хорёк, встряхнув его за плечо — несильно, неловко, остановленным в движении рывком, но и этого достаточно, чтобы края обработанной им же намедни раны обожгло новой болью.       Ли Джин позорно морщится, чувствуя, что стягивающие бок стерильные бинты становятся влажными.        — Правду? — спрашивает он одними губами. — Всё это… моя вина.       Наверное, глупо говорить такое врагу, который… доверяет?       Наверное, правильнее промолчать, согласиться, обратить не-чужое хрупкое благоволение себе на пользу, слово в слово повторить на бумаге то, что уже до него не раз и не два было писано очкариком, перебинтованным, прочими имперцами и южанами, пришедшими… слишком поздно.       Бумаге будет всё равно.       Но вот сердце его тянет, трескается, прорывается душевной болью, бесконечной и ледяной, будто воды реки Имджинган, что обрушились на несчастный город.       Из-за него.        — Я убил их, — произносит он снова, подняв глаза на Принца Хорька, и не слышит своего голоса — только огромную речную боль, что рокочет, плещется, бьётся в ушные раковины, проклиная его на разные голоса, но на одном лишь северном наречии. — Это я убил их всех. Мои… мои… Этого… не должно было случиться! Я… я не думал, что так будет, пожалуйста, поверьте! Я…       Принц Хорёк кривится, с усилием прижав ладони к собственным вискам, и вдруг выплёскивает ему в лицо стакан с ледяной минеральной водою, стоящий тут же.        — Да ты… замолчишь ты или нет?!       Ли Джин сгибается на стуле, закашлявшись.       Вода попадает ему за шиворот, стекает по столу и по бинтам, злыми морозными струями заливается в глаза, в уши, в рот, но от неё… становится легче.       Ли Джин тихо шмыгает носом, покосившись на Принца Хорька из-под слипшихся ресниц.        — Ну, успокоился? — фыркает Принц Хорёк, отмахиваясь от него с привычным раздражением, но в усталых глазах его, красных от недосыпа, прячется… иное чувство, похожее на перепутанный шерстяной клубок, от которого в пропахшей илом и сыростью комнате становится чуточку теплее, и надо бы отвести взгляд, чтобы он не разглядел, не догадался тоже, не рассердился бы на непочтительность, но… зачем прятать то, что уже давно — наверное, с самой первой встречи их — без слов стало вдруг понятно обоим?       Ли Джин замирает на мгновение, купаясь в этом чувстве, зыбком ещё покуда, хрупком, будто крыло осенней бабочки, и парадоксальном, словно робкие лучи солнца в средоточии бури. Он черпает в чувстве этом силы и с щедростью делится им, всматриваясь в усталые глаза напротив, передавая немым взглядом и тепло, и горечь, и…        — Про то, что ты кругом виноват, потому что у тебя на плечах не голова, а задница, я уже слышал, — с неудовольствием нарушает молчание Принц Хорёк, первым разрывая зрительный контакт и вновь выкладывая перед собою папки. — Однако ж давай по-людски рассказывай, по порядку! Что случилось с тобою там, внизу? Из того, что ты тут понаписал, — он с презрительностью вертит костлявым запястьем, указывая в сторону мусорного ведра, — я понял только, что ты пришёл в себя, подлечился, а после оказал первую помощь ефрейтору… как его, — он вновь утыкается внимательным взглядом в бумаги, — Нэдзуо? Или как там зовут этого болвана с перебитым хребтом?       Ли Джин с потерянностью пожимает плечами.        — Я… я не спросил, — тихо произносит он, сглотнув. Ему и правда никогда не доводилось слышать, как зовут чудом выжившего южанина, которого он по старой памяти зовёт перебинтованным. Ли Джин знал только, что тот приходится братом жестокому сержанту-очкарику Синдзи, но сам вот уже третий год служит в ефрейторах. Наверное, это оттого, что его не радует отвратительный труд карателя, раскалывающий душу на множество уродливых осколков, которые уже не склеить воедино при всём на то желании, ведь… ведь даже одна отнятая жизнь всегда оставляет на сердце невидимый глубокий шрам.       Ли Джину вновь становится больно, но он находит в себе силы продолжать.        — Не до того было. Он был ранен и… и не в себе от болевого шока. Вцепился в мою руку и всё никак не хотел отпускать. Говорил, что живым надо держаться вместе, ведь… ведь в темноте есть кто-то ещё.       Принц Хорёк вновь с презрительностью вздёргивает подбородок.        — Правильно! — фыркает он, обмахиваясь фуражкою. Принц Хорёк не злится больше — скорее, радуется чему-то, как… как радовался бы пловец, после долгого борения с океанскими волнами ощутивший вдруг под ногою дно и поверивший в то не сразу, ведь спасительный берег казался ему бесконечно далёким, много дальше стремительной акульей тени, следующей за ним по пятам. — Один неуч ляпнул, а другой радостно подхватил! Толковый солдат подумал бы первым делом на диверсантов, а вы что?       Ли Джин вновь с потерянностью шмыгает носом, утирая мокрое от воды лицо.       Принцу Хорьку легко браниться и поднимать на смех, ведь его-то… его в катакомбах не было!        — Ну, чего замер? Вот же глупый мальчишка!       Нет, не брань в его резком голосе и не злость, но огромное, искреннее облегчение пополам с почти привычной уже теплотою.        — Возьми скорее ручку, бумагу и пиши в рапорте: «Так мол и так, Ваше Величество, извините, пожалуйста, но мы с ефрейтором Нэдзуо — бесполезные суеверные болваны, что испугались своей же тени да облезлой каменной кошки, которой и на свете-то никогда не существовало!» Чего вскинулся? Или я, по-твоему, неправду говорю?!       Умом Ли Джин понимает: сейчас не лучшее время спорить с человеком, что всеми силами пытается защитить его от гнева Императора, но… руки его сами собою сжимаются в кулаки.        — При… при всём уважении, дэнка Феретто! Великий Мин-Хо… так же реален, как и Матерь Островов!       А ещё — его исполинская статуя в катакомбах была поднята древними мастерами не из камня, но из металла, сплавов меди или — вернее всего — бронзы, почти бурой от времени и крови, что веками лилась с клыков жертвенного зала к самому её когтистому изножью.