Последний герой

      Сперва перебинтованный, обезумев от болевого шока, зовёт мать, брата и прекраснейшую Саюри.       Потом же, когда анальгетик начинает действовать — вновь с отчаянной силою стискивает запястье Ли Джина, грозя вывихнуть или сломать, вновь раскрывает окровавленный рот в хриплом свистящем шёпоте:        — … то ещё. Не ты. Не я. Другой.       Он смотрит в глаза Ли Джина с таким же ужасом, с каким грешник смотрел бы в распахнутую пасть хосина, полную острых призрачных клыков.       Нет, не хосина.       Того, кто дал жизнь и хосинам, и всей земле Полуострова, и всякому человеку, рождённому ею.        — Он здесь. Рыщет звериной тенью меж мёртвых, ищет живых. Пьёт их силы. Пьёт их боль. Мои… почти выпил.       Ли Джин не отвечает.       Ли Джину нечего сказать ему в утешенье, ведь дающий жизнь… вправе отобрать её, в владычица Островов едва ли защитит перебинтованного тут, в чужом храме, в тёмных тигриных пещерах, там, где людские силы, души, посмертия не одну тысячу лет питали Великого Мин-Хо, как всамделишнего горного хищника питают жилы и мясо загнанной им добычи.       Богам во все времена требовалась кровь, так заведено, так было и так будет до скончания мира, но Ли Джин… человек.       Как и перебинтованный.       Потому он продолжает с неумелостью перевязывать чужие открытые раны, стараясь не смотреть в жёлтые изломы кости.       Такой смерти, медленной и мучительной, один на один с болью, ужасом и чернотою, со звериным дыханьем тьмы у горла, не заслуживает… даже самый худший из людей.       Ли Джину и правда кажется, что тьма катакомб наваливается огромным бесформенным зверем, душит, тянет последние силы… из перебинтованного.       Не из него самого.       Поднимаясь на ноги, чтобы смочить бинты водою из фляги, Ли Джин вновь оглядывает лежащие вповалку изломанные тела и вдруг с ошеломительной ясностью понимает: упав с огромной жертвенной высоты, с клыков безжалостной каменной ловушки, он избежал гибели и избежал даже увечья, отделавшись лишь порезанным боком и, кажется, сотрясением мозга.       Единственный из всех.       Так… уже было однажды, почти три года назад, тихим летним днём, разбившим его жизнь — как и жизни многих северян — на ставшее плакатно-призрачным «до» и жестокое «после», тянущее оплавленным металлом, дымом и трупной гнилью.       Тогда двадцать первый день второго месяца лета был для него всего лишь датой в отрывном календаре, малым листком рисовой бумаги, в который следовало уместить очень многое.       Вернуться с пересдачи.       Сдать учебники в библиотеку.       Успеть на уходящий из столицы поезд до Хванчхона, пересесть потом на электричку, а после — долго-долго ехать на запряженной волами повозке до деревни.       Сейчас, в катакомбах, рядом с полубессознательным полумертвецом, мысли эти кажутся туманом и обманкою, будто шкура токкэби, вышедшего на ночную охоту, но Ли Джин… отчего-то не может прогнать их.       Он вскрывает исписанную островными иероглифами упаковку свежего бинта — и против воли думает о том, как проталкивался сквозь вагон уже набравшего скорость поезда к своему месту у самого окна, как у двойника его в по-утреннему сумрачном стекольном отражении были взъерошенные бегом волосы и шалый взгляд, а сине-багровый значок Триединства на белой рубашке, искажённый электрической игрою теней, отчего-то напоминал открытую рану.       Сравнение это, пришедшее на ум внезапно и некстати, тогда отчего-то обеспокоило его, смутило разум, осело в сердце далёкой неясной тревогою — для того, чтобы в тот же миг растаять среди грохота могучих колёс и… тревог понятных да земных.       Ли Джин помнит, как, отдышавшись, принялся с сомнением вертеть в руках плотный желтоватый прямоугольник обратного билета с чернильным, неумолимым, растёкшимся «23.07.1950 18:03».       «23.07.1950 18:03» — и ни минутой позже, ведь опаздывать на военные сборы… нельзя, а на то, чтобы найти в осиротевшем месяц назад доме нужные… метрики? свидетельства? отцовский паспорт-регвон? — у Ли Джина есть всего несколько часов.       Если он принесёт их в интернат, если докажет, что Ли Йонг — брат ему, то сможет забирать его хотя бы на выходные!       Партия… учит, что все граждане Севера — любимые сыновья и дочери Вождя, одна большая и дружная семья, а дети — надежда грядущих поколений народа, объявившего себя свободным.       По меньшей мере, те дети, чьи братья, матери и отцы отдали революции самое дорогое, что у них было.       Жизнь.       Ли Джин всегда знал — знает и сейчас: у мальчишек и девчонок, живущих за высокими стенами столичного интерната, есть и просторные комнаты, и вкусная сытная еда три раза в день по расписанию, и новейшие медикаменты, и даже весёлая игра в мяч под гимны о счастливом и светлом будущем, льющиеся из громкоговорителя.       Вождю и товарищу Джиён, конечно, виднее, а Ли Джин… знал только то, что дома, рядом с настоящими отцом и мамой, ему было очень хорошо.       Хорошо ли будет брату рядом с ним?       Тогда, тихим летним утром, не расколотым ещё войною, Ли Джину казалось, что да.       Перед тем, как задремать — там же, за столом — он долго-долго смотрел в окно, потягивая остывший сосновый чай в гранёном стакане, глядя, как, уступивши рассвету, исчезает тревожное отражение, как столичный пейзаж сменяется рисовыми полями, поля — городами, городками и линиями электропередач, как вырастают-близятся на восход солнца исполинские серые горы…       Ли Джину снился неспокойный гул, словно рядом с ним жужжала тысяча страшных злых ос разом, и он, просыпаясь, подскочил на месте, едва не ударившись головою о верхнюю полку.       Стоявшая перед ним тарелка с рисовым печеньем с жестяным грохотом ударились о пол.       Кругом зашикали.       Ли Джин сонно помотал головою, просыпаясь окончательно.       За окном пролетали гремящие реками ущелья, знакомые с самого детства, а в прижмуренные со сна глаза било полуденное солнце — непривычно, по-нездешнему яркое, красное, похожее на искажённый яростью жестокий лик.       Отчего-то… ему стало страшно.        — Поглядите-ка на этого бессовестного янбана! — принялся браниться плотный мужчина в партийном костюме и круглых роговых очках, указывая на Ли Джина пальцем, будто штыком. — Немедля подними то, что уронил! Вырастили вас на свою голову, кровь проливали! Ну, так что там?       Это уже не Ли Джину, но девушке-проводнице — тонкой, светлолицей, с опрятной синей косынкою на гладких волосах.       У девушки была приученно-приветливая улыбка, но вот взгляд её был потерянным и тревожным.       Как и обращённые к сердитому мужчине слова, виноватые, утешаюшие, повторённые, верно, уже неоднократно:        — Станция «Хванчхон» не отвечает. Должно быть, в горах случилась буря. Я настоятельно рекомендую вам сохранять спокойствие и…       Гул усиливался, приближаясь, и он… не был сном.       У Ли Джина всегда было хорошее зрение, и потому он первым увидел мелькнувшую в небе быструю тень — тёмную, маленькую, не больше стрекозы, мазнувшей крыльями по самому краю кровавых лучей.       Он помнит, как от тени стремительно отделились другая, бескрылая, понеслась вниз, вперёд, к несущему вагону.       Помнит, как кто-то закричал.       Помнит, как один из передних вагонов беспомощно взмыл в воздух, будто многоножка, схваченная жестокой детской рукою, и полетел в ущелье, отделённый от прочих.       Помнит, как их вагон с нечеловеческой силою ударило о скалы.       Помнит рассыпанное по полу рисовое печенье.       Помнит мёртвые тела.       Помнит, как плакала девушка-проводница, глядя на собственную руку, повисшую сломанной веткой.       Помнит, как уже-не-сердитый партиец, ударив чемоданом по оконному стеклу, по-военному сухо скомандовал выжившим:        — Отставить слёзы! Выходить медленно и по одному! Раненым — помочь! Под ноги — смотреть!       Помнит, как началась война.       У войны же… совсем скоро появилось лицо и появилось имя.       Лицо и имя человека, который отдал приказ о вторжении на Север ранним утром в день своего собственного рождения.       Который загодя прислал в приграничный Хванчхон диверсантов, парализовавших связь.       Который наблюдал в бинокль за гибелью города, не отрываясь от праздничного фуршета, от тряпок и готовых на всё продажных юношей.       Который, силясь замедлить северное подкрепление, лично приказал своим лётчикам разбомбить гражданский поезд, оставив его на путях огромной мёртвой гусеницей.       Даже если не всё в газетах товарища Джиён было правдою, Ли Джин должен был ненавидеть Принца Хорька, как ненавидел самого Императора, должен был желать ему смерти, но… сейчас всё стало много сложнее.       Не только потому, что судьбы и пути их, такие разные, оказались переплетены пророчеством, будто клубок влюблённых змей, будто крылья многосотенной колонии осенних бабочек, застигнутых внезапной стужею.       Но сейчас… важно лишь то, что Ли Джин жив.       Он ведь… мог легко погибнуть при крушении поезда вместе с тысячей прочих или же навсегда остаться калекою, мог погибнуть потом, пробираясь вместе с выжившими к ближайшему городу, откуда потом ушёл на фронт.       Мог умереть в первые дни войны и мог умереть даже сейчас.       Но Великий Мин-Хо зачем-то сберёг его жизнь, потому что…       Ли Джин не может подвести его.       Он исполнит пророчество.       Он спасёт… всех.       Он убьёт Императора в его собственном логове, в самом сердце Запретного города.       Мысли кажутся тяжёлыми, будто истёртые временем каменные плиты, они давят на плечи почти физической мощью, и Ли Джин, покосившись на перебинтованного, впавшего не то в тяжёлый сон, не то в мучительное забытье, ловит себя на мысли о том, что ему хотелось бы рассказать, поведать, поделиться… не с ним.       Потому он лишь осторожно трясёт раненого и, шепнув тихое «Я попробую найти выход», ступает в едва разгонямую фонарным светом черноту.