Последний герой

       — Обожди, глупый мальчишка! — с раздраженьем обрывает его Принц Хорёк, передёрнув острыми плечами, как от холода. — Мне всё равно, как ты лечил этого бездельника Нэдзуо! Лечил, не прошёл мимо, не бросил умирать — и молодец, так и запиши вон: «оказал первую помощь товарищу, не предатель я, Ваше Величество, а просто дурак»! Последнее не пиши, конечно!       Ли Джин послушно не пишет, а докончив, механически откладывает ручку в сторону — та, прокатившись по разбухшему от сырости красному дереву, с глухим стуком падает на мокрый бетон.       Под абажуром расписной заокеанской лампы высоко над их головами мечется запоздавшая осенняя бабочка, трещит неосторожными крыльями, бьётся в отчаянии меж гибельных мозаичных стёкол, меж ставших ей ловушкою нарисованных цветов, густо-лиловых, собранных в тяжёлые грозди.       Она… она приняла их за настоящие.       Будто очнувшись от наваждения, Ли Джин с проворством вспрыгивает на стол, тянет руку к тонким горячим стёклам, освобождая несчастную.        — Тебе что же, заняться нечем, глупый мальчишка? — с неудовольствием мотает головою Принц Хорёк. Он не двигается с места, не меняет даже положения, не бранит за своеволие, лишь смотрит с усталым раздражением, приложив пальцы к виску. Кажется, у него опять начинается мигрень.        — Это бестолковое насекомое всё равно не переживёт зиму, раз уж выползло, пока не след!       Ли Джин с упрямством поджимает губы.        — Пусть, — произносит он тихо, едва слыша собственные слова. — Хоть… хоть… её.       Говорить трудно, голос дрожит, готовый сорваться в жалкий ничтожный плач.       Заметив это, Принц Хорёк вновь меняется в лице.        — Молчать! Отставить слёзы! — кричит он истерически, притопнув на Ли Джина ногою в чёрном лакированном сапоге. — Это… это негодное насекомое всё одно сдохнет со дня на день, от огня ли, от холода или же воды!       Ли Джин опускает голову, с осторожностью раскрыв ладонь.       Бабочка, несмело тряхнув обожжёнными крыльями, улетает прочь, куда-то за шкаф с хрусталём, лёгкими хлопковыми рубашками и пузатыми флаконами фиалковых духов.       Проводив её полёт раздражённым взглядом, Принц Хорёк добавляет уже тише, с каким-то болезненным затравленным отчаяньем:        — А вот тебя, глупый мальчишка, ещё можно спасти.       Он срывается вдруг с места, подходя совсем близко.       Так же, как в первые минуты Ли Джина здесь. Рана, голод, потрясение, боль, о которой никому не скажешь, навалились тогда на плечи тяжёлой глыбою, загустевшим небом, столбом яростной речной воды, и Ли Джин тогда просто упал на колени, зашатавшись.       Вернее, хотел упасть.       Кажется, он тогда почти лишился сознания, но помнит, как Принц Хорёк, изменившись в лице, подхватил его за плечо, усаживая на стол, спиною к стене.       Как распахнул дверь, потребовав немедленно привести «старого бездельника Норайо».       Как, не дожидаясь прихода личного врача, сам с отточенной быстротою заметался по комнате, как на столе рядом с Ли Джином появились хрустальная миска с водою, бинты, брусок пахучего мыла, обёрнутого в розовую бумагу с рекою, стальною башней и гроздью фиалок.       От тягучего фиалкового духа у Ли Джина тогда закружилась голова, и Принц Хорёк плескал ему в лицо из миски, с торопливостью спрашивал что-то, требуя отвечать и оставаться в сознании, тряс за плечо и, кажется, дал даже пощёчину.       После — приказал снять китель и рубашку.       Ли Джин, кажется, честно пытался выполнить его приказ, но слабые пальцы без смысла цеплялись за пуговицы, перед глазами плыло, а в виски ударял тяжёлый шум.       «Виновен. Виновен. Виновен».       Принц Хорёк тогда не то рассердился, не то испугался, не то всё сразу.       Он притопнул на Ли Джина ногою, выбранив его неумехой, бездельником, глупым мальчишкою.       А после взялся за китель сам, сдёрнул с плеч вместе с рубашкою, едва не изорвав, и, придерживая Ли Джина жёсткими пальцами за плечо, принялся со странной бережностью промывать рану.       Кажется, он и тогда требовал от Ли Джина оставаться в сознании и говорить «хоть что-то, что заставит твой мозг держаться».       Ли Джин и правда старался говорить.       Не доверяя своему измученному сознанию, способному сейчас против воли выдать главное, Ли Джин цеплялся за личное, сокровенное, безопасное.       Повинуясь нервным окрикам Принца Хорька, он говорил об отце и говорил о матери, о Ли Йонге, о весеннем солнце, от которого горные склоны поутру становится полосатыми, будто шкура тигра, об учебнике по мировой культуре, так и не сданном в школьную библиотеку, и о том, как плакал из-за печальной Принцессы с сердитыми глазами, придуманной им самим же.       Говорил многое другое, потаённое, то, о чём не рассказал бы ни отцу, ни другу, ни брату.       Впрочем, Принцу Хорьку сами слова были куда важнее смысла, заключённого в них, и за каждый миг молчания он без жалости тряс Ли Джина за плечо или брызгал ледяной водою, требуя не сдаваться.       Ли Джин не знает, сколько это продолжалось.       Он помнит лишь, что ему было холодно от потери крови, от ледяной воды, от царапающей спину штукатурки, и в то же время тепло — от странной близости другого тела, от бережного прикосновения других рук, от искреннего беспокойства в другом взгляде.       Тепло и странно.       Наверное, строгому Норайо-сану, личному врачу Принца Хорька, без стука влетевшему в кабинет, происходящее тоже показалось странным.       Но он лишь окинул их внимательным взглядом да коротко поклонился своему повелителю, принося десять тысяч извинений.       Принц Хорёк на безупречную вежливость его ответил своей всегдашней бесцеремонной бранью, после, указывая на Ли Джина, велел немедля заняться прямыми своими обязанностями, а потом… а потом за окнами прогремел долгий глухой взрыв.        — … ещё не в себе от контузии, глупый мальчишка, но времени нет!       Ли Джин вздрагивает, вынырнув из путаных воспоминаний, и с потерянностью поднимает глаза на Принца Хорька.        — Слушай-ка сюда, и внимательно! Я… я задержал офицеров кэмпэйтай, которые подчиняются…       Принц Хорёк говорит тихо, с мучением, словно бы признаваясь под пыткою в чём-то… непростительном.       В святотатстве.        — … только Императору.       Ли Джин в изумлении вскидывает голову.        — Но они всё равно будут здесь рано или поздно, — досказывает Принц Хорёк уже твёрже. — А я не смогу помочь тебе, ежели ты будешь молчать, как устричная раковина! Ну, будешь говорить?       Ли Джин молча кивает.        — Вот и отлично. В прошлый раз, — Принц Хорёк вертит костистым запястьем, указывая на мусорное ведро, — ты остановил свой рассказ на статуе Великого Мин-Хо, на которую набрёл в поисках выхода из катакомб. Что в ней так напугало тебя?