Последний герой

       — Мне… мне нет нужды бояться моего бога, дэнка Феретто, — тихо отвечает мальчишка, со знакомым уже упрямством поведя вдруг поникшими плечами.       Как давешняя бабочка — слабыми своими крыльями, покалеченными о горячее ламповое стекло.        — Великий Мин-Хо… оберегает меня. Ведёт сквозь тьму. Он… он тоже хочет, чтобы война прекратилась, чтобы перестали гибнуть люди, а я…       Мальчишка на мгновение замирает, хватая ртом воздух, и потом вновь опускает омертвелый взгляд на свои ладони.        — Во всех этих смертях повинен…        — Да ты, я вижу, издеваешься надо мною, глупый мальчишка?!       Вспугнутый грубым его окриком, Ли Джин послушно замолкает.       Съёживается на стуле раненым зверьком, так, как будто на плечи его обрушились все потолки клятых катакомб разом, сокрушили, расплющили, придавили скальной породою да старой кровавой бронзою со шкуры чудовищного идола.        — Вы же… сами велели мне говорить, — отвечает мальчишка бесцветно, глядя куда-то перед собою. — А теперь… Я… я пытаюсь рассказать, как было!       Офицеры кэмпэйтай, отвечающие за безопасность Империи в целом и её земного властителя в частности, наверняка решили бы: мальчишка-гайдзин уже наговорил более чем достаточно для того, чтобы обвинить его в государственной измене, пособничестве врагу, покушении на жизнь Сына Солнца.       Достаточно для того, чтобы бить его бамбуковой палкою, жечь ступни или разъединять коленные суставы, калеча навсегда.       Просто, грубо, действенно.       Кровь мальчишки не священна, а значит, у слуг брата не будет нужды церемониться с ним, избирая мучения так, чтобы повредить одну только душу.       К горлу подступает знакомая белая паника, виски простреливает тяжкой тупой болью, но Феретто запрещает себе думать об этом.       Не сейчас.        — Ты что же, в застенки хочешь?!       Мальчишкины губы кривятся, будто уже под жестокой пыткою, тело сотрясает крупная неконтролируемая дрожь, но он смотрит прямо на Феретто, вцепившись побелевшими пальцами в столешницу.       Нет, так дело не пойдёт!       Феретто вздыхает, приложив пальцы к искрящему от боли виску, и мысленно считает до десяти, чтобы не сорваться снова в бессмысленный злобный визг, который не приносит сейчас пользы, только лишь отнимает драгоценное время у них обоих.        — Хорошо, давай по-другому! — говорит Феретто уже спокойнее. — Напомнить тебе о том, что рассказали прочие твои товарищи, — он вновь опускает взгляд на меченые десятком почерков листы, выдёргивает из кучи один, с кривыми мелкими иероглифами, похожими на перепутанные крысиные хвосты, — Нэдзуо Синдзи, например?       Очкарик, отправленный им в катакомбы во главе спасательного отряда, его тяжело раненый брат, которому, как и мальчишке, тоже повезло выбраться на поверхность живым, и прочие южане были более чем последовательны в своих показаниях: в какой-то миг под землёю случился обвал, засыпавший камнями половину жертвенного зала.       Обвал, несомненно, рукотворный: все солдаты как один указывали о том, что за несколько минут до него земля под ногами их заходила ходуном, будто спина огромного зверя, пробудившегося ото сна, исторгнув ржавый металлический скрежет, похожий на рык.       Очередная ловушка.       В сочащейся свежей кровью затхлой темноте, разгоняемой лишь слабым светом фонарей, легко было проглядеть коварную нажимную плиту или же задеть рукою неприметный рычаг, протискиваясь меж стен.       Однако сейчас Феретто уверен уж точно: ловушку активировали намеренно.       Вполне вероятно, это сделал тот же диверсант «Ландыша», который до того, страшась неминуемого обнаружения, привёл в движение «клыки Мин-Хо».       А может, его брат или сестра по оружию.       Феретто позволяет себе криво усмехнуться.       Вождь и его Партия могут сколько угодно называть богов порождением реакции и изжившего себя режима, но они даже не прячут преемственность между «Ландышем» и хваранами, смертоносными элитными воинами Цветочной гвардии тхандже, что клялись на верность своему владыке в подземных храмах, в ночь полнолуния, перед кровавой чашею у бронзовых лап Великого Тигра в жертвеннном зале.       У такой статуи южане и нашли мальчишку.       Раненого, едва живого, кричащего истошно, без слов, со звериной тоскою, огромной, будто бездонные ледяные воды реки Имджинган.       Рядом с мальчишкою валялось изломанное тело герра Тойфеля и Das Bodenradar, не подлежащий уже восстановлению.       Проклятье!        — Нэдзуо Синдзи сказал, что заметил диверсанта ещё в кинотеатре и попытался застрелить его. Ну, а ты? Что тебе об этом известно?       Мальчишка опускает голову, с потерянностью обхватив себя руками.        — Наверное, так. Я тогда говорил с герром Тойфелем и не смотрел в их сторону. Я услышал только крики и выстрел, а потом… Я… не знал, что так будет, что «Ландыш»…       Губы его начинают мелко дрожать.        — Опять ты за своё!       Феретто с раздражением качает головою, покосившись на бабочку, вновь подлетевшую опасно близко к огню, спрятанному за прозрачными ламповыми стёклами.        — Дураку ж понятно было, что, коли вас попытались убить, то храмовые катакомбы кишат «Ландышами», как труп мёртвого тигра — червями!       Феретто не удивился бы, если бы ему сказали, что подземные помещения бывших храмов Мин-Хо служат бойцам «Ландыша» тайными убежищами, штаб-квартирами, местами извращённого культа, в которых им известна каждая трещина.       Так же, как служили их предшественникам.       Вождю, выходцу из храмовых послушников, не чужд символизм: объявив живым богом себя, он и не подумал упразднять Цветочную гвардию, лишь назвал её «Ландышем» в честь прекрасных и стойких цветов, расцвётших под лапами Мин-Хо после потопа, слегка изменил слова клятвы и обучил обновлённую личную гвардию искусству боя Гёксуль, в котором традиционные техники Полуострова причудливо мешаются с имперскими, а мастерство застенных монахов — с ножом, пистолетом, автоматической винтовкой.       А ещё — по примеру кого-то из забытых богов уже Степи — с радостью допустил в своё элитное подразделение женщин, до коих был страстным охотником.       Мальчишка молчит, продолжая цепляться пальцами за столешницу.       Бабочка упрямо колотится крыльями о стекло, а время, драгоценное время, песчинками осыпается сквозь пальцы.        — Ну? Стало быть, ты ничего не видел, потому что и так был на пределе от темноты, ран и усталости? И — поскольку ты есть суеверный болван! — статуя твоего карающего бога, на которую ты набрёл в поисках выхода, и вовсе спровоцировала у тебя приступ паники, и ты — вместо того, чтобы предотвратить взрыв, как и должно было доблестному солдату Империи! — валялся на полу кверху задницей, скрёб пальцами камни и выл, будто тебя режут? Так же всё было, верно?       Феретто не спрашивает уже, но утверждает, убеждает в том и Ли Джина, и себя, и, встретив отчаянный мальчишкин взгляд, подбородком указывает ему на ручку.        — Так возьми и напиши это! — вновь повышает он голос, притопнув ногою в раздражении. — Прямо сейчас!       «Пожалуйста», — застревает в горле.       «Ради… нас», — бьётся в висках погибающей бабочкой, последней надеждою, кровавым приливом.       «Солги мне, и я поверю».       Впрочем, глупый мальчишка совсем не умеет врать.       Лицо его искажается горечью, мукою, борением двух жестоких сил, а после он с упрямством вскидывает подбородок.        — Я… я кричал не от страха перед моим богом, а от того, что стал невольным убийцею женщин, детей, стариков моего народа.        — И каким же образом?!       Мальчишка поднимает на него усталые измученные глаза, полные страдания. На осунувшемся, но всё одно болезненно юном лице его глаза эти кажутся глазами древнего старика.        — Я… не смог остановить того, кто решил, что вы и ваша армия должны быть уничтожены ценою их жизней.