Последний герой

      Ли Джин вновь с потерянностью выдыхает, обхватив себя руками.       Он не мог, не смел и не должен был рассказывать Принцу Хорьку — врагу, чудовищу, убийце! — всей правды.       Не мог и спрятать её от прищуренных чёрных глаз, глядящих, кажется, в самую душу.       Слишком огромная, слишком тяжёлая и слишком мучительная для одного только Ли Джина, правда непременно выплеснулась бы наружу, выдала бы его неосторожным словом и неосторожным жестом, и тогда… всё было бы кончено.       Для него, для Севера, для всего мира.       Потому — вот так, наполовину, малодушной полуправдою, которая не приносит облегчения ни ему, ни…       — Ты… что?       Принц Хорёк стремительно бледнеет.       Подняв глаза на узкое подвижное лицо его, по капле теряющее не только краски, но и, кажется, саму жизнь, Ли Джин некстати вспоминает драгоценную имперскую нэцкэ из столичного музея, что до революции принадлежала одному из сыновей тхандже.       Нэцкэ эта, вырезанная из желтоватого нарвалова рога, изображала Императора Цукиёси в то короткое мгновение между жизнью и… её подобием, когда гнев Аматерасу настиг его, навеки обращая в камень. Император-безбожник, бросивший вызов своей небесной матери, глядел со скалы на собственное несметное воинство, на людей и духов, готовых убивать и умирать по одному его слову, лицо его было всё ещё покойным, почти торжествующим, но… чем больше Ли Джин вглядывался тогда в линии и едва приметные штрихи, оставленные резцом безымянного, но гениального мастера-нэцукэси, тем яснее видел: горделивое костяное лицо искажала гримаса не торжества, но боли, в глазах плескалось отчаяние, а точёные руки готовы были забиться в мучительной судороге, но оставались недвижимы, ведь в божественная кровь в жилах его стремительно густела, теряла живую солнечную искру, обращаясь в первозданные соль и камень.       Императору Цукиёси было чего страшится и было, что терять.       А вот далёкому его потомку…       Сходство Принца Хорька с величавой древней статуей оказывается… весьма мимолётным.       — Да ты, я вижу, издеваешься надо мною, негодный мальчишка?! — кричит он, опомнившись и в странном отрицании замотав головою. — Я же уже сказал, что не желаю этого слышать!       Принц Хорёк озирается с бешенством, словно бы отыскивая, чем бы ещё швырнуть в Ли Джина, и, смерив свирепым взглядом опустевший стакан, быстрым шагом подходит к окну, замерев в мглистом прямоугольнике нервной натянутой стрелою, готовой сорваться с тетивы.       — И что же ты, мне интересно, мог сделать с такою раной?!       В одну короткую долю мгновения он вновь оказывается рядом, вырастает у стола стремительной тенью, хватает жёсткими пальцами за плечо, заставив вскинуть подбородок.       Под бинтами вновь начинает жечь.       Ли Джин жмурится и шипит от боли, вцепившись пальцами в столешницу, и открывает уже рот, чтобы ответить, но Принц Хорёк, будто испугавшись чего-то, вновь отчаянным движением встряхивает его, выдёргивая из-за стола.       — Ну, полюбуйся на себя!       Принц Хорёк тащит его к высокому ростовому зеркалу откуда-то из земель вегукин, украшенному серебряными львами и костяными единорогами, и, встряхнувши снова, едва ли не ударяет лбом о стекло.       Стекло в миллиметре от лица его — серое и светлое, будто гладь далёкого северного моря в штиль, а вот отражённый в нём юноша… похож на утопленника.       — Думаешь, у тебя был хоть один шанс против убийцы из «Ландыша»?! — продолжает браниться Принц Хорёк. Он уже не держит Ли Джина, но поддерживает, не давая упасть, и говорит вполголоса, словно бы страшась, что его… услышат. — Каким образом ты собирался остановить его?! Или, может, её?!       Ли Джин, переведя дух, вскидывает на него отчаянный взгляд.       — Его. Он был один, он был ранен, и я… я мог…       — Попросить его так не делать? Воззвать к его совести, которой нет? Упасть на колени и зарыдать? А, точно, ты же это и сделал! И что же, помогло?       От горькой шутки его глазам снова становится горячо.       — Он… он был одет в форму южанина, и…       — … и ты поверил ему, потому что у тебя на плечах не голова, а задница! Потому что Белый Демон и её цепные псы никогда бы не, а я, по твоему мнению, никчёмный болван, который дует на воду! Так же у тебя получается?!        — Я… я такого про вас не говорил. И не думал.       — Какая разница, что ты там думал и что нет?! — вновь с раздражением мотает головою Принц Хорёк и вскидывает подбородок, словно бы что-то для себя решив. — Откуда я знаю, может, ты диверсанта вообще выдумал, как и каменную кошку, у лап которой и валялся кверху задницей! С тебя станется.       Он говорит беззлобно, почти смешливо, но вот глаза его не смеются, глядят неотрывно и с какой-то глухой мучительной мольбою.       Ли Джин молча вздыхает, запрокинув голову, так, чтобы горькие непрошеные слёзы затекли обратно в глазницы.       В детстве это… помогало.       Во дворе рычит мотор какой-то машины, а колёса хищно шуршат по залитому илом асфальту, будто чешуя горной змеи — по камням.       Оборотившись было на звук, Принц Хорёк вновь с торопливой бережностью встряхивает его.       — Молчишь, глупый мальчишка? Вот и славно. Молчи. Его Величество — занятой человек. Ему нет дела до твоих… метаний. Как и — он нервным ломаным движением косится в сторону окна, словно бы… боится тоже, — офицерам кэмпэйтай. Потому заканчивай-ка с объяснительной, да поживее!       Нет, Ли Джин не ошибся: в тихих резких словах его — тень животного застарелого ужаса.       Он… он тоже сталкивался с тайной полицией Императора, обученной ломать, пытать, калечить тела и души тех, кто оказался неугоден владыке Хризантемового трона?       Тоже… пострадал?       Когда, почему, за что?       — Чётко, ясно, по делу, ну!        Хватка на плече Ли Джина вновь становится отчаянной, судорожной, болезненной, словно хватка безумца или утопающего. На следующий день она наверняка обратится в злые чёрные синяки.       В ещё одну мёртвую кровь, что связывает их.       В их первую… тайну?       Почему… почему у них всё так?       Зачем они… встретились?       Зачем они…       Когда… когда тёплое и горькое чувство это стало единым целым с его телом и с его душою, стало дыханием и стало кровью, бегущей в венах, стало глотком студёной воды и стало незримыми и хрупкими покуда крыльями за спиною, без которых ему… не подняться над океанской бездной, полной чудовищ?       Ли Джин печально улыбается Принцу Хорьку, отражённому в заокеанском стекле, а после, развернувшись до вспыхнувшей в боку боли, утыкается вдруг лицом в его грудь в странном почти бессознательном порыве, диком и бесконечно правильном в одночасье, вцепляется в мантию на узких плечах, чувствуя, что всё, это конец, это предел, что не осталось больше сил и не осталось слов, и есть только горькое беззвучное рыдание без слёз, от которого в лёгких пропадает воздух, а тело скручивает мучительной судорогой.       Принц Хорёк снова похож на окоченевшую мёртвую статую, но сердце его под лиловой мантией колотится, как у живого: быстро, загнанно, почти мучительно.       Как… как крылья искалеченной бабочки, вновь в безумной надежде бьющие о фонарное стекло.       А потом он с осторожностью поднимает руки, сцепив их на спине Ли Джина, обнимая неловко и бережно, словно бы страшась раздавить.       — Всё, всё, глупый мальчишка, будет тебе! Над твоей боевой подготовкой я поработаю лично! А что до остального… Знаешь, как говорили у нас в Академии? Обмочился — так, стало быть, стой да обсыхай! Верно я говорю?       Время обращается в стекло или в кусок прозрачного золотого янтаря из тех, что до сих пор находят у берегов Последнего Моря, а они с Принцем Хорьком — словно две бабочки с изломанными бурей крыльями, застывшие в нём, в вечности, в средоточии жестокого шторма, столкнувшего их страшно и странно, и нет конца этому вихрю, и солнце за объятьями шторма злое и красное, и мёртвый ветер бьёт в лицо, но… война не может побеждать вечно, так ведь?       На самом же деле неловкие их объятия… едва ли длятся больше минуты, которую отщёлкивает механическая стрелка на часах Принца Хорька.       Потом же… в ладонях Ли Джина снова отказывается ручка.       Он пишет почти машинально, едва живой от усталости, волнами затопляющей разум.       — Всё, хватит! И подпись поставь.       Принц Хорёк едва не вырывает у него бумагу и с торопливостью бросает к прочим.       Ли Джин находит в себе силы с улыбкою протянуть папки вызванному Принцем Хорьком лейтенанту Горо, непривычно бледному и серьёзному, с заученной уже тихой почтительностью склонить голову перед офицером с чёрными шевронами и императорской хризантемой под лацканом, прибывшим из самого Запретного города, и лишь позже, уже в госпитале, понимает: в этот раз буря обошла его — нет, их — стороною, а победа стала ближе на одно хрупкое да прозрачное бабочкино крыло.       Однако ночью, когда Ли Джин остаётся наедине с собою, кошмар возвращается.       У кошмара — круглое желтовато-смуглое лицо юноши одного с ним народа и по-акульи стальная форма южанина, запачканная слева густым и красным.       Ли Джин… и правда мог принять его за южанина, раненого, но чудом, как и он сам, выжившего в ужасной ловушке, и ему бы, наверное, даже поверили.       Мог, но не принял.       Ли Джин был лишён цепкой, отточенной годами тренировок внимательности, присущей Юн Лин, очкарику Синдзи или Принцу Хорьку, и на военной игре в начальной школе — которая, как он позже понял, была ничем иным, как отбором в «Ландыш» — он, разволновавшись, из пятидесяти убранных со стола предметов за положенные тридцать секунд запомнил лишь бинокль, старую соломенную шляпу да колоду ярких цветочных карт для игры хватху.       Чем, кажется, очень опечалил красивую белолицую даму в военном френче, пришедшую к ним на урок.       Даму эту велено было звать товарищем Хин Гвисин. Тонкая и прямая, будто штык, она приехала в сверкающем автомобиле заокеанской сборки, поглядеть на который высыпала вся школа от мала до велика. А ещё у неё были тяжёлые цветочные духи, ярко накрашенный красный рот, прихотливо уложенные чёрные локоны и ледяные, удивительно светлые глаза, которые и правда бывают только у демонов или… у потомков вегукин.       Ли Джину глаза её показались страшными.       Когда товарищ Хин Гвисин улыбалась детям, взгляд её не теплел и не щурился с ласкою, как у мамы, оставаясь всегда цепким и внимательным.       Часто — равнодушным, порою — разочарованным, и совсем уж редко проскакивали на дне его искры скупого сдержанного одобрения.       В их классе товарищ Хин Гвисин не выбрала никого, ведь «Ландышами» становились лишь лучшие из лучших.       Ли Джин… таким не был.       Он не умел выцеплять детали, впитывая скорее картину в целом.       Он не запомнил, какие именно предметы товарищ Хин Гвисин убрала со столешницы и какие добавила, чувствовал лишь: что-то неуловимо поменялось, стало недостающим или лишним.       С тем юношей в катакомбах… было так же.       Даже сейчас Ли Джин не сказал бы наверняка, в чём именно заключалась эта неправильность, похожая на микроскопическую — не толще волоса — трещину в мраморе или драгоценном камне, обточенном руками лучших ювелиров, которая заставила его замереть на месте, будто суеверный крестьянин — перед разрытой могилою.       В ненависти и тяжёлом ледяном презрении, что на миг промелькнули в глазах этого юноши, оборотившегося на звук его слабых шагов?       В общей стремительности его движений, такой же, как у Юн Лин?       В том, что где-то в переходах мелькали уже фонари южан настоящих, слышались торопливые шаги и раздавалась грубая речь, а он, вместо того, чтобы окликнуть их, снова и снова в исступлении ощупывал глухую стену за статуей Мин-Хо, словно бы надеясь, что она вот-вот откроется, пачкая камни свежей кровью со своих пальцев, искалеченных не то ловушкою, не то… пистолетным выстрелом.       Да, там, наверху, очкарик же выстрелил… в кого-то.       В другой, здоровой руке юноши был зажат пистолет, но он… не стал стрелять в Ли Джина.       Не стал нападать и в рукопашной, сбивая с ног, ударяя здоровой рукою по болевым точкам, сворачивая шею одним точным и быстрым движением, расправляясь с Ли Джином быстро и бесшумно, так же, как расправился наверху с тем южанином, о котором говорили Принц Хорёк, очкарик Синдзи и прочие.       Сейчас Ли Джин понимает, почему: выстрел бы услышали, тело бы нашли, а даже краткие мгновения схватки отняли бы у юноши драгоценное время, что и так уже утекало сквозь его изуродованные пальцы вместе с кровью.       Вместо нападения… юноша заговорил.       — Если… для тебя хоть что-то значит Север, ты не выдашь. Позволишь… уйти.       Полутьма… скрадывала его движения, но Ли Джин видел, что он продолжает лихорадочно ощупывать раненой рукою стену, а тонкие юные черты его искажены не болью, но огромным отчаянием.       Ли Джину… тоже стало больно.       От жалости к товарищу и брату.       От страха за него.       От того, что для храброго этого юноши сам он не товарищ уже и не брат, но предатель, изменник, презренная имперская подстилка, вытертая сотнею грязных сапог.       От того, что жёлтые отблески фонарей да встревоженно-грубая имперская речь всё ближе.       От того, что, если юношу обнаружат, он не сможет спасти, остановить, помешать, как не смог помешать очкарику там, наверху.       Ли Джин вздрогнул тогда и обернулся в смятении, на краткий миг, глядя, как коридор за его спиною медленно освещается электричеством, а после увидел, что юноша… улыбается ему отчаянно и искренне, всей душою, будто другу, товарищу, потерянному да вновь обретенному брату.       — Не бойся боли, не бойся испытаний, не бойся смерти.       Это… это же?        — Горы склонятся перед нами, — продолжал юноша, и слова легко срывались с его разбитых губ, оседая в сердце целительной росою серебряного ландыша из старых сказок.       Он всё ещё делал что-то со стеною, не замечая, кажется, боли вовсе.       Ли Джин слышал, как скользят его пальцы по камню, мокрому от сырости и крови.       — Океан разойдётся, уступая дорогу.       Ли Джин вновь вздрогнул всем телом, поражённый болью, решимостью, узнаванием, ощущением грядущей беды, от которой не скрыться, не спрятаться, не сбежать.       Каждому… каждому на Севере знакомы слова короткой клятвы, клятвы торжественной, страшной и такой же старой, как катакомбы Великого Тигра, клятвы, которую произносили — может, в этих же стенах — ещё хвараны древности, хозяева клинков, ветра и луны, что склоняли головы лишь перед божественной кровью тхандже. Партия учит, что на Севере нет более богов, нет господ и нет повелителей, но клятва… осталась, наполнившись новым смыслом и новым содержанием.       — Мы — «Ландыш», — повторил тогда Ли Джин одними губами, с почти смертной тоскою, так тихо, что его услышала бы разве что тень неупокоенного мертвеца.       Юноша вновь улыбнулся искренне и радостно, и это отчего-то испугало Ли Джина.       В блестящих чёрных глазах напротив было то же выражение, которое Ли Джину довелось видеть у пилота имперской эскадрильи Божественного ветра, который перед штурмом Мёджи вылетел с аэродрома для того только, чтобы погибнуть, забрав с собою целое северное укрепление.       То же выражение, что и у Юн Лин перед тем, как она…       Ли Джин понял, и понимание это заставило его отшатнуться, замотать головою, вскинуться в неверии.        — Живые или мёртвые, — досказал юноша, проворачивая раненые пальцы, и гиблый камень, привыкший к кровавым подношениям, наконец отозвался ему.       Стена за его спиною отъехала в сторону, открывая проход.       К Ли Джину вернулся голос.       — Нет! Нет! Прошу тебя, нет!       Он рванулся тогда вперёд, силясь образумить, остановить, удержать, но, оскольнувшись на камне, полетел наземь, к лапам бронзовой тигриной статуи, коленями в затхлую ледяную воду пополам с кровью.       — Так… так же нельзя! Погибнут люди!       Юноша не ответил, вновь дёргая раненой рукою, и проход в стене закрылся, а плита над головами их обрушилась с грохотом, упала неподъёмной скальной громадою, заваливая и без того неприметную дверь, калеча статую Мин-Хо, но обходя стороною Ли Джина, невольно укрывшегося под его лапами.       Отделяя тонны взрывчатки и маленький отряд смертников от тех, кого они совсем скоро заберут с собою.       «Пожалуйста, не надо!»       «Остановись!»       «Пожалуйста»!       Обломок камня больно ударил его в плечо.       Юноша-«Ландыш» был уже далеко, а южане во главе с очкариком Синдзи — совсем рядом, они, ругаясь, тащили Ли Джина прочь от завалов, и не было уже смысла просить, предупредить было тоже нельзя, ведь это… означало признаться в предательстве и погибнуть, так и не исполнив задуманного.       Ли Джину оставалось только кричать истошно, без слов, без гнева, но с одной только звериной тоскою, огромной, будто бездонные ледяные воды реки Имджинган, что вот-вот освободятся от плотины, пожирая-сметая танки, солдат, весь имперский штаб, Принца Хорька, а ещё… не повинных ни в чём стариков, женщин и детей, которых оставили в городе приманкою.       Ли Джин вновь сворачивается клубком под одеялом, сглатывая непрошеные слёзы, на которые у него не было никакого права.       Ведь те, кого он убил, чтобы жили тысячи и миллионы, те, кого он, будто жесткокие жрецы древности, принёс в жертву пророчеству, не могли более ни плакать, ни смеяться.       Раз так… их гибель не должна стать напрасной.       Вновь шмыгнув носом, Ли Джин плотнее заворачивается в одеяло, но в следующий же миг вздрагивает, подброшенный на постели истошным злым воплем из-за стены, похожим на вой мучимого зверя:        — Предатель! Акулий выродок! Ненавижу!       Принц Хорёк сидит на своей постели, тяжело дыша и вцепившись скрюченными пальцами в ворот тёплого ночного кимоно.       Завидев Ли Джина в дверном проёме, он вновь смотрит на него, будто на ожившего мертвеца, но вскоре ужас в глазах его сменяется облегчением, а облегчение — привычным недовольством.       — Ты вот чего здесь забыл, глупый мальчишка?! — ворчит Принц Хорёк, поведя плечами словно бы с неловкостью. — Это я не тебе! Но, раз уж пришёл, принеси мне воду и таблетки! Прямо сейчас! А потом убирайся спать!