Последний герой

      Под утро вместе с мигренью снова приходят кошмары, от которых иногда не спасает даже обезболивающее.       В кошмарах брат со всезнающей улыбкою снова запирает его в белой комнате без окон, в просторном мягком гробу, замурованном от звуков, запахов и голосов, в белом кимоно мертвеца, похожем на крылья огромной искалеченной бабочки, которой никогда уже не взлететь.       Это… страшнее, чем тогда, в шестнадцать, ведь сейчас Феретто уже знает, что его ждёт.       Уже знает, что второй такой пытки его разум не выдержит.       Уже знает, что бесполезно молить о пощаде исполинскую акулу-альбиноса, порождённую его же собственным воспалённым разумом, отрезанным от мира, будто бьющийся на перекладине висельник — от последних струй воздуха.       Уже знает, что акула эта снова и снова станет приплывать к нему в белых не-снах, вырастая плавником из застывшей в штиле белой воды, и в не по-рыбьи жестоких глазах её будет белый осмысленный голод, от которого не спрятаться.       Сейчас он сразу знает, за что, зачем и почему, и оттого не спрашивает уже бессмысленное, не грозит, не требует и не молит о прощении.       «Предатель! Акулий выродок! Ненавижу!».       Тогда, двадцать два года назад, эти слова вернули ему свободу.       Сейчас… брату нужны слова иные, но Феретто не хочет, не может, отказывается произносить их, лишь кричит мучительно и жалко, срывая голос, бьётся в столбах искусственного белого света, в котором время, день и ночь исчезают, обращаясь вечной белой пустотою.       Он кричит и бьётся… пока не оказывается на полу перед собственной сбитой постелью.       Тоже белой, но… иначе, по-живому.       Это… был всего лишь дурной сон.       И тошнота.       Он едва успевает добежать до уборной, свешивается, цепляясь пальцами за ледяные белые края.       Спина под тёплым ночным кимоно становится отвратительно липкой, как в лихорадку.       Его выворачивает до дрожи в коленях, до прилипшего к позвонкам желудка и до мучительной белой пены.       Усталость? Мигрень? Дурно заваренный гёкуро пополам с горстью обезболивающего?       Нет, это лишь следствие.       Кошмары вернулись… по другой причине.       Феретто жмурится, с болью помотав головою, вспоминая, как мальчишка жался к нему тёплым доверчивым зверьком, делясь и мукою, и одной на двоих тайною, и чем-то ещё, упрямым, невозможным, свившим кокон прямо в сердце.       Его вновь скручивает трясучей тошнотою.       Проклятье!       Феретто на ночь всегда снимает часы, давая запястью отдых, но мглистый и по-акульему серый сумрак за высоким окном уборной красноречивее любых стрелок: скоро утро.       Скоро военный совет, на котором надо будет окончательно оценить масштабы катастрофы, посчитать потери в людях, технике, продовольствии, решить, как вывести армию из полузатопленного Мёджи.       Как не допустить дальнейшего разрушения плотины.       Инженеры уже сказали ему, что пострадали одна из опор и часть смотровой галереи, но это могло быть лишь началом.       Если случится ещё одна диверсия, брат не простит.       Мысль снова выдёргивает из его горла слабеющий мучительный спазм, заставляя позорно склонится над унитазом.       Вот так. Скоро это пройдёт.       Ему станет легче, он доберётся до кровати, выпьет воды и, быть может, успеет поспать хотя бы с половину часа, а потом…       Только не это!       Феретто трясёт от слабости, ветер и дождь ударяются в окна когтями неупокоенного мертвеца, пришедшего за живыми, но он всё равно слышит осторожные босые шаги за дверью, которую не удосужился закрыть.       Только сейчас Феретто понимает: он узнал бы эти шаги из десяти тысяч подобных им.       И очень не хочет, чтобы обладатель их видел его, Феретто, столь… жалким.       — Дэнка Феретто, вы… вам плохо?       У мальчишки — должно быть, Феретто разбудил его, когда падал — широкая заокеанская пижама под горло, встрёпанные со сна волосы и тёплая тревога в чёрных раскосых глазах, видеть которую отчего-то… невыносимо.       В его сердце вновь поднимается страх пополам с загнанной злостью.       — А сам как думаешь, глупый мальчишка?! Чтоб этому дождю и мигрени провалиться в Мёртвые Рвы! Принеси мне…       От крика виски его снова простреливает боль, а слова обращаются постыдной рвотой.       Ли Джин убегает, скрывшись в глубине спальни.       Негодный мальчишка!       Негодная рвота!       Негодная мигрень!       Жестокие мигрени — болезнь гадких вздорных стариков — настигли Феретто в шестнадцать, после кровавого прилива и семи дней в белой комнате, которую, кажется, изобрела ещё Императрица Мэйко для врагов государства, которым нельзя было пускать кровь. Про разум же… никто не говорил, и его можно было калечить и рвать бесконечно, сшивая по незримым надрывам заново, истязая белизною, безмолвием, бесконечностью.       Старый бездельник Норайо как-то сказал, что из белой комнаты только два выхода — на кладбище или в лечебницу.       Феретто… легко отделался, потому что брат любил его и не желал калечить окончательно, только лишь… проверял?       Разве мог он поступить иначе с тем, кто многие недели был знаменем сёгунского восстания, кто сам сбежал из дворца, объявившись после в цитадели бунтовщиков?       Разве мог сразу поверить его сбивчивым словам о похищении? Брат был милосерден, а белая комната очистила Феретто, выскоблила из души его губительное чувство к предателю, помогла стать сильнее и лучше… искалечила.       Феретто рвано выдыхает, учась жить с ещё одной уродливой мыслью, которую больше не получится забыть.       — Вот, я…       Мальчишка возвращается с таблетками и стаканом искристой минеральной воды, бухается рядом с Феретто, коленями в кафель.       — Дай сюда!       Вода прокатывается по высохшему измученному горлу.       Таблетки впитывают тошноту.       Становится легче.       Мальчишка с тревогою смотрит на то, как Феретто пьёт, бережно поддерживая его за плечи.       Он не убирает рук, когда стакан оказывается на полу, а Феретто в странном калечном порыве вцепляется в него в ответ.       Ли Джин лишь шумно выдыхает, плотнее стискивая не плечи его уже, а рёбра.       Обнимает сам, как намедни, но всё же иначе, не прося уже защиты, но оберегая, делясь собственным добрым теплом, помогая выстоять в незримой схватке с тем, о чём не имеет даже понятия.       И хорошо.        Ему… незачем знать.       Так лучше для них обоих.       Феретто не трясёт больше, и надо бы встать, пойти, отпустить мальчишку, но ему не хочется двигаться с места, не хочется разжимать судорожные калечные объятия.       Не хочется даже дышать.       Мальчишка не уходит тоже.       Они так и сидят на полу в уборной, вцепившись друг в друга в странном смятении, и Феретто вдруг кажется: нет меж ними толстой ткани точных одежд, нет кожи, нет костей и нет сухожилий — только две души, что тянутся друг к другу, становясь на миг одною.       Небо за окном начинает светлеть.