Последний герой

      Принц Хорёк… так и не ложится больше в тот день спать по-настоящему, хотя до военного совета остаётся ещё два с половиной часа.       И… никак не комментирует то, что случилось меж ними намедни.       Наверное, тоже не считает нужным обозначать ещё раз незримое, огромное, важное, безо всяких слов понятное обоим.       Наверное, ему тоже страшно.       Или же… просто плохо от приступа и кошмаров.       Не без помощи Ли Джина добравшись до постели, он вытягивается на спине, запрокинув голову в подушки, и острое лицо его с запавшими закрытыми глазами и лопнувшими под кожей капиллярами кажется Ли Джину лицом мертвеца.       Наверное, именно поэтому Ли Джин не уходит.       Он так и сидит на краю широкой постели, поджав под себя озябшие босые ноги, и глядит то на измученное лицо напротив, то в густой туман за окном, в котором очертания погубленного его рукою города кажутся неверными и неприметными, будто акулий плавник в сизых осенних водах.       Невидимое — не значит отсутствующее.       Ли Джин понимает умом: ничего уже не поправить, и кровь эта, ставшая ещё одним ри на пути к Запретному городу, останется с ним навсегда.       Как и кровь Юн Лин, с которой извилистый этот путь для него только начался.       С каждым же следующим шагом, с каждой маленькой и выстраданной победой… крови на руках его будет становится только больше.       Такова цена пророчества.       Ли Джин понимал это с самого начала, и соглашался, и заранее скорбел о тысячах, что погибнут, спасая тем самым миллионы, но сейчас… боль снова обрушивается на его плечи тяжкой скальной породою, захлёстывает волнами взбесившейся реки, оглушает предсмертными криками и проклятиями погибших.       Он… он повинен в каждой смерти, которая случилось здесь.       «Великий Мин-Хо, видишь ли ты, слышишь ли?» — хочется закричать ему во всю силу лёгких, но он молчит, лишь дышит часто-часто, борясь с подступающим плачем.       «Дай… дай мне силы дойти до конца, молю!»       Мёртвый бог молчит.       Может, гневается на Ли Джина за безрассудство.       А может, у него самого почти не осталось сил.       Холодный порыв горного ветра бьёт в неплотно затворённое окно, распахивая его, продирает, будто клыками, до самых костей.       Принц Хорёк сердито вздрагивает, так и не распахнув обмётанных желтизною век.       Кажется, он пытается задремать.       Ли Джин ёжится, сгорбившись, и сильнее поджимает под себя босые ступни.       Хочется натянуть на них одеяло, но он не смеет.       Он вообще не должен быть здесь.       Не должен сидеть на этой кровати, одетый в одну только пижаму, как сидел бы у постели больного друга, отца или любимой.       Не должен с бережностью сжимать лежащую на его коленях длинную костистую ладонь, тёплую и живую, как и у всех людей, покрытую сетью бледнеющих после приступа вен.       Не должен… чувствовать ничего, кроме ненависти.       Не должен — но чувствует, и от чувства этого, разделённого надвое, вечного и древнего, будто мир, ему становится легче.       Так, как будто он не один.       Как будто можно на самом деле рассказать, поведать, поделиться…       Под веками становится горячо, и он запрокидывает голову, силясь удержать подступившие слёзы, но не успевает: одна из них всё же падает на неподвижную ладонь Принца Хорька. Тот немедля открывает один глаз.       — Чего это ты, глупый мальчишка?       Он не кричит, не гонит, не бранится, не вырывает из его рук собственную ладонь.       Просто спрашивает тихо, с усталой тревожной теплотою, глядя пронзительно, в самую душу.       От взгляда этого… ничего не спрятать.       Да и незачем.       — Сколько… сколько погибших? — тихо спрашивает Ли Джин, сглотнув непролитые слёзы. — Я… должен знать! Мне это важно!       Принц Хорёк невесело усмехается в лепнину на потолке.       — Не тебе одному. Брат спросит с меня за каждого имперца и каждого южанина, погибшего здесь, и за каждое потопленное орудие.       Они парадоксальным образом думают об одном и том же, пусть и стоят по разные стороны разрушенной плотины.       От мысли этой Ли Джину становится особенно горько.       — Спросит, как это так вышло, что у меня и моих военачальников на плечах не головы, а задницы, — продолжает Принц Хорёк с мрачным весельем. Руку он так и не убирает, но сам вдруг с силою сжимает Ли Джинову ладонь, и в тихих горьких словах его — не праведный гнев, но почти животный ужас цепного зверя, увидевшего занесённую над ним плеть. Такой же, как намедни.        — Кайзеру же, будь он неладен, станет очень интересно, почему это у его прославленного изобретателя, отправленного мне в помощь, — говорит Принц Хорёк уже покойнее и с раздражением кивает в сторону разложенных на прикроватном столике бумаг, накрытых чашкою остывшего гёкуро, — головы не осталось вовсе.       Ли Джин не знает, что сказать, и потому, поёрзав, говорит очевидное, прямое, лежащее на поверхности:       — На него камень упал. Или его же машина. Там… там темно было, я не рассмотрел.       Принц Хорёк болезненно кривится, потирая пальцами виски.       — Это-то как раз понятно, но я о другом, ты ж понимаешь?       — Понимаю.       — А к чему тогда глупость говоришь, ежели толковый?       Ли Джин вновь неловко ёрзает, едва не задев босой ногою белый одеяльный край.       — Вам… вам же будет ещё больнее, если я стану молчать.       — Твоя правда. Однако ж, отставить слёзы! Дела сами себя не сделают, верно я говорю?       Принц Хорёк сердито мотает головою и подгребает себе под спину подушки, потянув с прикроватного столика бумаги.       Коротко остриженные волосы его растрёпаны со сна, и, наверное, поэтому он кажется сейчас очень домашним, болезненно-уязвимым, а ещё… почти молодым, хотя на деле он старше Ли Джина едва ли не вдвое.       Двадцать и тридцать восемь.       Жизненный опыт, что разделяет их, слишком огромен, и — Ли Джин знает это, чувствует почему-то — дело здесь не только в годах и месяцах.       Наверное, каждый год бок о бок с Императором Дэйчи идёт за десять.       Принц Хорёк отчего-то… боится его, родного брата, рождённого от одной с ним матери и одного отца.       Боится до дрожи в костях и, кажется, ненавидит войну, но отчего-то… он здесь.       Ли Джину… слишком страшно предположить, почему, а спрашивать самого Принца Хорька он не решается, так и сидит без движения, опустив голову, и вздрагивает всем телом, когда озябшей стопы его касается вдруг горячая ладонь.       А потом Принц Хорёк разражается привычной бранью.       — Правильно, вот чего мне для полного счастья не хватало, так это простуженного адъютанта с соплями пузырём! Голова у тебя есть?! Одеяло вон взял бы или пошёл бы да оделся, как должно! Или не пускает кто?       Принц Хорёк всё ещё цепко держит его стопу, потрясая ею, как уликою, и от тёплой осторожной хватки его по телу прокатывается странный жар.       — Вы… не пускаете.       Принц Хорёк отдёргивает руку, словно испугавшись, а потом срывается на визг, слышимый, наверное, даже в коридоре.       — Это ты мне тут пререкаться вздумал?! А ну, марш одеваться, а потом — живо на кухню! Принесёшь мне сюда бутылку минеральной воды и салат-намасу, только гляди, чтоб без соуса! Ну, или чашку риса! Себе тоже что-нибудь возьми! На обед мы сегодня едва ли вырвемся! Уразумел?       — Д… да.       — И слёзы вытри, нечего перед людьми позориться! Что о тебе подумают?! Едим сейчас вместе в темпе вальса, потом я готовлюсь к совету, а ты на подхвате! Ну, пошёл, одна нога здесь — другая там!       За окнами — всё ещё промозглая горная осень, но от смущённых деланно-сердитых слов его в сердце Ли Джина разливается робкое весеннее тепло.