Последний герой

      За месяц своей службы у Принца Хорька Ли Джин ещё не был на военных советах, тем более таких важных.       Нет, он, конечно, сразу знал, что ему придётся разносить бумаги или воду, убирать после со стола или, быть может, бегать за срочными донесениями в штаб.       Но сейчас, вжавшись в спинку стула, он не знает, что делать.       Он знает лишь одно: он привёз на совет беду, как хаотическое подводное теченье порою выносит к населённым берегам раненую акулу, искалеченную более сильным сородичем, акулу умирающую, но всё ещё опасную.       Хотя бы тем, что за нею приплывут прочие.       Дэнка Тэкэши опасен.       Ли Джина это обстоятельство заботить не должно.       Ему нет никакого дела до военного совета и до судьбы генералов, составляющих его.       Они… принесли на Север смерть, пометили землю клеймами танковых гусениц от Хванчхона до самого Мёджи, закоптили небо дымом своих самолётов, заполонили море уродливыми хищными телами подводных лодок.       Они собрались здесь сейчас, чтобы решить: как бы ловчее нести смерть и дальше, как без потерь вывести её из ловушки в Мёджи, захлопнувшейся не до конца, как протащить смерть по Хребту Мин-Хо, как протянуть её по дну ущелий и по остовам полузасыпанных горных троп.       Ли Джин… предпочёл бы, чтобы все эти люди оказались сейчас на речном дне, чтобы это их, а не безвинных жителей Мёджи, забрала бы с собою жертва храброго «Ландыша».       Эти было бы правильно.       А ещё… очень больно.       Он вновь с отчаянием всматривается в лицо Принца Хорька.       «Почему вы… такой? — хочется закричать ему в голос, во всю силу лёгких. — Кто вас обидел?»       «Я… я знаю: вы любите цветы, фотоснимки и город с высокой стальною башней! Так почему, когда, зачем вы решили, что нужны здесь, чтобы командовать смертью?»       «Вам… вам же тоже плохо тут! Я вижу! Я знаю!»       «Не… не смейте отпираться! Я… я вижу, что вы очень боитесь его, и я тоже боюсь. Очень боюсь. Но, если мы оба с вами будем бояться, то…»       Ли Джин, конечно, не говорит ничего, лишь с болью всматривается в красивые острые черты, искажённые хорошо скрываемым страхом.       Впрочем, Принц Хорёк всё равно чувствует его взгляд.       Всё равно видит неверную тень Ли Джиновых мыслей, с неизбежностью отразившихся на его лице.       Принц Хорёк поднимает голову, отрывая взгляд от исписанных мелкими островными иероглифами планов, и напряжение в усталых глазах его на краткий миг сменяется сердитой да ободряющей теплотою.       Не сводя глаз с Ли Джина, он хмурится и ударяет пальцем о стол.       Не злится — остерегает.       Как… как намедни, после взрыва.       «Сиди смирно», — видится Ли Джину в беззвучном движении его губ.       Не только ему.       Дэнка Тэкэши, приметив его взгляд, снова усмехается.       Гадко, похабно, понимающе.       Он щурится на Ли Джина, словно бы собираясь вновь ударить его злым словом, однако, остановивши себя, тоже принимается изучать план вывода имперских войск из Мёджи.       В воздухе тяжким облаком повисает молчание, нарушаемое лишь дыханием, сухим шелестом бумаг да злым быстрым скрипом шариковой ручки.       Принц Хорёк со стремительностью пишет что-то на бумаге, едва сверяясь с картами.       Он листает их быстро-быстро, и горы, дороги, чертежи плотины под его пальцами сменяют друг друга, как кадры кинохроники.       Ли Джин не успевает сложить их единой картиною и не успевает даже рассмотреть.       Наверное, это потому, что смотрит он на Принца Хорька.       На его лицо, выцветшее вдруг до трупной желтизны.       На каплю пота над его верхней губою.       На глубокую складку, что залегла меж его бровей.       Он пишет… что-то плохое.       Что-то страшное.       Что-то, что писать ему не хочется.       Ли Джин… не знает причину его страха, но отчего-то чувствует бегущую по ладоням нервную дрожь.       — А ежели они подорвут вторую опору, генерал? — тихо спрашивает Принц Хорёк, наконец отложивши ручку.       Он говорит с извечной своею бранной раздражительностью, пряча за нею не то панику, не то плохо скрываемую ярость.       — Например, в момент отвода войск?       Голос его с почти-шёпота срывается на почти-визг, слышимый, верно, даже за дверью, охранникам да офицерам кэмпэйтай.       — Например, прямо сейчас?       Он вскакивает из-за стола, едва ли не швыряя карты в лицо кому-то из опешивших генералов.       — Об этом вы, верно, не подумали, бесполезный вы болван? Скрыть голову, но не скрыть задницу, верно я говорю, глупый мальчишка?       Он оборачивается вдруг к Ли Джину.       Не с яростью — с отчаянием.       Ли Джин не находит, что ответить.       Он лишь поднимается и с неловкостью дёргает плечами, стоя под прицелами нескольких десятков устремлённых на него глаз.       Ему становится страшно.       А вдруг… вдруг Принц Хорёк передумал?       Вдруг, снедаемый ужасом перед братом, решил всё же отдать Ли Джина тайной полиции?       — Не могу знать, дэнка Феретто, — наконец отвечает он.       Слова получаются деревянными, как крышка гроба, которого никогда не будет у Юн Лин, и жалкими, как признание в любви врагу.       Принц Хорёк, впрочем, не обращает на них никакого внимания.       — Откуда ж тебе знать, коли ты не слушаешь, а ротозейничаешь только! — бранится он, однако ж… смотрит по-прежнему тепло. И неотрывно. — Поди сюда!       Что… что происходит?       Что-то не так.       Всё… не так.       Ли Джин шагает к нему почти машинально, не успев даже обрадоваться собственному спасению.       — На вот, неси скорее в штаб!       Принц Хорёк протягивает ему пачку бумаг, похожих на сложенные крылья неведомых исполинских бабочек.       Соприкосновение ладоней их — стремительный импульс в мозг.       Ли Джин не успевает распознать его.       — Там разберёшься, что делать! Бегом!       Уже за дверьми, перебирая злополучные бумаги, Ли Джин видит: почти все из них пусты, положены в стопку лишь для фальшивого объёма.       Для того, чтобы скрыть своими бумажными телами лист иной, единственно важный, меченый злыми нервными иероглифами.       Рукою Принца Хорька на нём выведено: «Срочная радиограмма. Отправить в Запретный город. Лично Императору».