Последний герой

       — По моим расчётам, дэнка Феретто, «Ландышу» потребуется не менее года, чтобы полностью перевооружить танковые подразделения, однако…       С мальчишкиного ухода проходит четверть часа.        — … мы не дадим им и трёх месяцев.        Половина его.        — Даже если они вновь обратятся за помощью к союзникам за Стеною, мы…       Половина с новой четвертью.       Этого времени более чем достаточно для того, чтобы прочесть краткое сообщение и направить в штаб радиограмму ответную.       Однако брат этого не делает.       Почему?       Ответ приходит к Феретто раньше вопроса, становится застывшей бурей в жилах, обращает голоса вокруг в белый шум.       Жалкий и лишённый смысла, как и его собственный вопль двадцать два года назад.

***

       — Как… как вы смеете?!        Белая комната без окон, похожая на просторный мягкий гроб.       Белая кровать и белые стены.        — Я же… Сын Солнца! Я брат Императора! Освободите меня, сейчас же!        Белое кимоно мертвеца.       Белый искусственный свет с потолка, который не гаснет ни днём, ни ночью.       Сколько он тут?       Три часа, месяц, столетие?       Феретто не знает.       Он не помнит даже, сколько раз приходил к нему закутанный в белое охранник, держа перед собою поднос с белым рисом в белой плошке да чашкой с белым молоком.        Не знает он и почему, зачем, за что.       Ему ведь… всего шестнадцать!       Это же… это ведь его обманули, похитили, держали в заложниках!       Заговорщики похитили его — а брат спас.        Спас, обнял пред всем народом в обновлённой столице, перед фотокамерами, перед новым флагом с солнцем Аматерасу, раскинувшим алые лучи по всему горизонту, смотрел ласково и вместе с тем страшно, а после велел… подумать над своими ошибками.       Здесь, в страшной белой комнате, куда бросают только самых отъявленных преступников, бунтовщиков, врагов государства.       Таких, как изменник Асако.        Может, он… он в соседней камере?       Феретто замирает на белом полу, подавляя в себе жалкое, постыдное, недостойное желание кинуться зверем к белой мягкой стене, прижаться всем телом, услышать, позвать, надрывая и без того истёрзанные криком лёгкие.       Нет, не потому, что его воплей никто не услышит.       И не потому, что за каждым его движением наблюдают невидимые камеры.       «Дэйчи, брат, зачем… зачем меня сюда? Я же… я же ничего не сделал!»       «Разве? Подумай ещё раз».       Феретто послушно думает, думает всякий раз, когда стряхивает с себя мягкие оковы белого не-сна, думает белым утром, неотличимым от белого же вечера, думает, корчась на полу от жестокой головной боли, впившейся в его виски тысячей белых акульих зубов.        Он… он не знал, что мигрени настигнут его так скоро, ведь это болезнь гадких вздорных стариков! Бесшумный белый охранник, прячущий лицо за белой маскою, приносит безвкусные белые таблетки, от которых мигрень на время отступает, будто океанский прилив, откатывается куда-то за пределы его сознания, к мягким белым углам темницы.       Впрочем, думать всё равно не выходит, и он со всей силы стискивает пальцами виски, силясь удержать в порядке мысли, что расплёскиваются прокисшим белым молоком из белой чашки, с бестолковостью мечутся меж мягких белых стен, исчезают, оглушают, теряются, сливаясь с неизменной белизною, лишённой звуков, запахов, голосов.       За… за что?! Сколько… сколько продлится ещё эта медленная пытка белизною, безмолвием, бездельем?!       Феретто ненавидит безделье.       Здесь… здесь нет даже книг по военному делу из Академии, которые он, готовясь к экзаменам, исчерчивал порою своими собственными сердитыми пометками, выделяя из потока по-учёному скучных слов лишь самую суть.        — Я… я знаю, что ты смотришь! — зовёт он брата снова.        — Ты слышишь меня!       Наверное, это глупо — разговаривать со страшной белой пустотою, с мягкими белыми стенами и со столбами искусственного белого света, что рушатся на него с белого потолка, грозя раздавить.        — Зачем… мучаешь?!       Ещё глупее — молить о пощаде исполинскую акулу-альбиноса, что раз за разом приплывает к нему в белых не-снах, вырастает плавником из застывшей в штиле белой воды, и в не по-рыбьи жестоких глазах её — белый осмысленный голод.       — Зачем? Ответь мне, ответь! Я знаю, что ты здесь!       Они же… они же братья, рождённые от одной матери и одного отца!       Они носят в жилах одну и ту же кровь — проклятую и благословенную кровь Аматерасу, небесной владычицы Островов, земные Сыновья которой вот уже тысячу лет правят Империей и будут править до скончания времён!       Они похожи меж собою, будто солнечные лучи, отражённые от одного священного зеркала, будто волны в одном океане, будто чудовища, выплывшие из одной забытой бездны!       Наверное, именно поэтому Феретто до сих пор жив.       Будь на его месте… кто угодно из родичей, да вот хотя бы кузен Тэкэши из младшей ветви, брат… позабыл бы о том, что кровь всякого Сына Солнца священна, что земных потомков богини не казнят, не отдают под суд, не объявляют бунтовщиками и преступниками принародно.        Даже если они и правда посягнули на императорскую власть.        — Я… я понимаю, как… как всё это выглядело со стороны, но…        В жалкой потерянности Феретто обхватывает себя руками, укрывает ладонями плечи, словно отогревая, так же, как обнимал предатель однажды, там, на ночном берегу, под светом далёких — живых — звёзд, когда по-зимнему холодный прилив окатил их обоих с головою, и надо было сердиться, и выжимать отяжелевшие пальто, и бежать скорее под защиту бамбуковых гостиничных стен, но… из горла рвался только тихий по-счастливому безудержный смех.       Вот ещё!       Феретто со злостью дёргает плечами, стряхивая с них позорный малодушный жест, не достойный ни воина, ни мужчины, ни — тем более — Сына Солнца.       Слишком много чести!       Он даже в мыслях не станет искать утешения в объятиях того, кто предал, обманул, причинил боль, повинуясь не жестокости, но по-акульи беспощадному долгу.        — … но мне и правда не нужен твой трон! Никогда не был нужен! Ты же… ты же знаешь!       Белые стены по обыкновению безмолвны, но… брат и правда знает о нём многое, если не всё.       Феретто уверен: брат лично наблюдает за ним по ту сторону хорошо спрятанных — наверняка, тоже белых — камер, видит каждое ломаное движение, слышит каждый жалкий в своей бессмысленности вопрос, обращённый в белую пустоту.

***

       — К чему мне ваши предположения, генерал?!       Феретто понимает: ещё мгновение, и он не сможет более удерживать лицо.       — Мне нужны факты! Сколько вам требуется месяцев на то, чтобы взять Тоси? У вас пятнадцать минут, чтобы подумать! Перерыв!       Он вскакивает с места, не заботясь о более достойном объяснении. Широким шагом выходит вон, в гулкий полупустой коридор, мимо охранников и оберегающих его — нет, стерегущих — офицеров кэмпейтай.       Он приходит в себя, лишь захлопнув дверь общей уборной, и приваливается к ней спиною.       Белый кафель.       Длинные серые ряды кабинок.       Акулий сумрак за окном, а в отражении зеркала — лицо парализованного страхом подростка, только постаревшего на двадцать два года.       Над верхней губою у него — капли пота, подбородок трясётся, в глазах — скотоподобный ужас, который в тот же миг сменяется отвращением.       И это — второй из Сыновей Солнца?!       Никто не должен видеть его таким… жалким.        Феретто судорожно вздыхает, потянув со взмокшей головы фуражку, и шагает к высокой раковине.       Ему нужно привести себя в порядок, и поживее!

***

      Брат что-то решает.       А ещё… ему с самого детства нравилось наблюдать за чужим отчаянием, будь то лабораторная крыса в безвоздушной камере, пёстрая аквариумная рыбка, по странной прихоти лишённая им глаз, или же лёгкая когда-то белокрылая бабочка, с по-детски восторженной улыбкою бережно выпущенная им с ладони в дворцовый сад — после того, как он методически стёр с её крыльев всю защитную пыльцу. Бабочка нелепо трепыхалась в воздушных потоках, пронизанных алыми лучами Аматерасу, по инерции дёргала искалеченными крыльями, не способными более летать, а после смятым цветком упала куда-то вниз, в заросли золотых императорских хризантем.        Наверное, это смешно, но глупая бабочка родом из детства становится последней каплей.       Феретто чувствует, что его начинает трясти.       Он валится набок, сглатывая залившие лицо неконтролируемые слёзы, и широко распахивает глаза, силясь вздохнуть сквозь сковавший горло мучительный спазм.       Нет, так нельзя!       Если поддаться страху, которым, кажется, пропахла вся комната, страх этот… однажды сожрёт его, как та бесшумная акула из белых снов.       Его единственное оружие — это воспоминания.       Воспоминания о…       О предателе.       О боли.       О лжи.       Феретто мотает головою, вцепившись в ворот собственного кимоно, белого и просторного, похожего на сломанные бурей крылья огромной бабочки.       Когда, когда именно всё пошло не так?!        Почему их любовь, казавшаяся вечной, полетела прямиком в Мёртвые Рвы?!       А может, она была ложью изначально?!       Феретто уверен в одном: любви уже не было той потерянной сентябрьской ночью, когда все Острова не знали, что делать: оплакивать ушедшего Императора или же чествовать его наследника, что взойдет на Хризантемовый трон по окончании дней траура.       Сёгун тогда, словно бы примирившись с неизбежной отставкою, сразу после похорон отбывает вместе с семьёй в родовой замок Вакамацу, в мрачную и скально-серую столицу Акульих островов, лишь по весне одетую в хрупкое розовато-белое цветение сливы.       Асако же… остаётся.       Он убегает от отца в порту, выпрыгивает на ходу с автомобиля или же с самого корабля, бросившись с палубы в по-осеннему серые прибрежные воды, в которых в этот сезон акул особенно много.       Это, конечно, глупо, но в ту пору Феретто считает именно так.       — Чем… чем ты только думал?! Ты… ты… из-за меня?        Он всерьёз пытается сердиться — по-взрослому, здравомысляще, так, как обязывает бегущая по жилам священная кровь, но… он тоже прибегает-приходит сюда, в номер дешёвой прибрежной гостиницы — без раздумий, сразу же, как только кто-то из слуг передаёт ему весть — письмо на рисовой бумаге с одним только адресом да выведенными знакомой рукою строками кого-то из великих поэтов древности:        «Красное-красное солнце        В пустынной дали…       Но леденит       Безжалостный ветер осенний».       Предатель любил хокку.       Когда ему не хватало слов собственных, он изъяснялся строками древних, монолитными и многослойными, будто горные породы.       Не просто изъяснялся — пропускал их через своё сердце, через пламень своей горячей и чёрной души, и оттого они тоже становились живыми.       Похожими на правду.       С бережностью спрятав письмо в карман мундира, Феретто убегает из своих покоев в Павильоне Сэйрёден, спустившись из окна по стволу старой вишни-сомэйёси, и неслышной тенью проскальзывает мимо дворцовой охраны, отчего-то увеличенной братом втрое. Как… как герой той глупой заокеанской книжки для девчонок! Вот брат, наверное, взбесится! Ну и пусть!       — Да. Я вернулся из-за тебя, — тихо говорит Асако, крепче прижимая его к себе, к горячей гладкой груди, туда, где колотится под рёбрами его сердце, стучит прямо в ухо ровными, точными, размеренными ударами боевых барабанов-дайко, и можно с сердитостью завозиться в тесных объятиях, беспорядочно целуя губы, глаза, щёки, не по уставу длинные волосы, пахнущие ночным приливом.       Теперь… теперь всё будет хорошо!       Переступив босыми ногами по тростниковому ковру, он вновь подаётся вперёд, с бережностью стискивает тёплые желтовато-смуглые плечи и запрокидывает голову, почувствовав, как на шею его ложатся тонкие пальцы, проходятся по коже знакомой нежной щекоткою, а после… с ужасающе-спокойной силой пережимают сонную артерию.       Феретто вновь ломаным движением дёргает ворот белого кимоно, силясь избавиться от призрачного белого удушья.        Умом он понимает, понимал и тогда, что можно было ударить, вырваться, выкрутиться из объятий, вдруг ставших мягкой стальною хваткой.       В конце концов, его сил уж точно хватило бы на то, чтобы разбудить прислугу задушенным позорным воплем.       Однако он предпочёл потратить драгоценные секунды иначе. Он цеплялся гаснущим взглядом за красивое скорбно-уверенное лицо, силясь понять, за что, зачем, почему… почему в родных глазах напротив нет больше ничего, одна только мрачная решимость и пустота. Как он там сказал позже, в замке Вакамацу, в роскошных покоях последнего этажа, обращённых сёгуном в узилище? «Я не предаю Империю, но хочу спасти её! Спасти тебя, сестру… нас всех! Рано или поздно он развяжет большую войну!»       Феретто закрывает глаза и уши, гонит прочь до боли знакомый голос, кричит мучительно и страшно, надрывая лёгкие:       — Предатель! Акулий выродок! Ненавижу!       Он не сразу замечает брата, с торжествующей усмешкою замершего в распахнутых белых дверях.

***

       Вода в кране — ледяная до ломоты в пальцах.       Это хорошо.       Феретто выкручивает вентиль на полную мощь и долго плещет себе в лицо и глаза, зачёрпывая жидкий холод обеими ладонями.       После — и вовсе, извернувшись, опускает голову под ледяные струи.       Становится легче.       А ещё Феретто вдруг понимает: он в уборной не один.       За грохотом воды он слышит: кто-то с деликатностью дёргает дверь ближней кабинки, словно бы силясь открыть её изнутри.       Потом же — оттуда более чем знакомым и смущённым голосом спрашивают:       — Извините пожалуйста, дэнка Феретто, тут… тут замок заклинило! Не можете… ну, помочь?