Последний герой

      Неловкий разговор с мальчишкою успокаивает позорное смятенье его души, помогая сберечь силы пред разговором иным, мерзким, мучительным, но неизбежным.       Впрочем, к завершению совета мигрень вновь с медлительной жестокостью сдавливает его виски.       — Всё, совет окончен! О проделанной работе доложите мне завтра!       Генералы с поклонами теснятся к выходу, торопясь покинуть огромный неуютный зал.       Сделать это у них не получается: в дверь с торопливостью проскальзывает штабной лейтенант с пухлой папкою в руках.       — Дэнка Феретто, свежий отчёт из госпиталя, как вы просили!       Кажется, это тот самый лейтенант, которого Тэкэши высадил из машины в аэропорту.       И который сообщил в штаб о прибытии незваного гостя.       Не то чтобы это… помогло, но, вероятно, Феретто следует поощрить его за рвение. Не медаль почёта, конечно, но…       — Оставьте ваши бумаги и прочь с глаз моих! Потом погляжу!       … но он должен покончить с этим разговором как можно скорее.       И не только с ним.       — Выметайтесь, но пред тем — принесите мне и моему гостю ужин! Прямо сюда!       Они с Тэкэши остаются один на один.       Последний из Сыновей Солнца и тот, кто мог бы быть… первым.       Феретто вновь чувствует тёплый удушливый страх, который чувствовал бы обречённый пловец в ночном океане, который пусть и не сумел ещё разглядеть в темноте акулы, но явственно приметил рядом колебания воды, слишком сильные для того, чтобы быть лишь безвредным дыханием волн.       Он хочет заговорить, но страх лишает его голоса.       Ему кажется: язык его вырван, связки повреждены, а горло пережато тонкой невидимой петлёю.       Он знает: если он скажет не то и не так, петля затянется лишь сильнее.       Поэтому он просто молчит.       Пряча позорный животный страх этот не столько от Тэкэши, сколько от самого себя, он с нервозностью вздёргивает подбородок и подпирает его шпилем из сложенных пальцев.       Взглядывает на кузена сверху вниз.       Он надеется: в холодном свете электрических ламп ужас в его глазах покажется Тэкэши надменностью.       Тэкэши молчит тоже.       Тоже глядит поверх собственных пальцев, сцепленных добела.       Перстни его в беспорядке, а манжеты драгоценной шёлковой рубашки, выглядывающей из-под мундира, смяты и лоснятся, как если бы их не раз и не два сжимали в отчаянии, стиснув всею ладонью.       В глаза Феретто он не смотрит, битвы в гляделки он проигрывал царственным ровесникам ещё до Академии, однако выраженье лица его… схоже с посмертной маскою.       Феретто вновь становится страшно.       Так страшно, как если бы он оказался в открытом океане рядом с мёртвой тушею кита или бьющимся в луже крови ещё-не-мертвецом, потому что опасное соседство это… неминуемо привлечёт чудовище и к нему тоже.       Ему хочется закричать на кузена.       Грубо, визгом, срывая голос.       Хочется вытолкать Тэкэши взашей, брезгливыми пинками, а после — долго обливать руки хлоркою, как если бы на них оказались бактерии лепры.       Хочется прямо сейчас сдать Тэкэши офицерам кэмпейтай, обвинив в государственной измене, как обвинили когда-то его самого.       Только вот Императору, видимо, хочется сейчас иного.       В противном случае… он уже отдал бы такой приказ самостоятельно.       Брат с детства долго раздумывал над своими ходами в сёги, и цепь их, порою запутанная и неочевидная, становилась смертельной ловушкою для многих фигур, которые он по детской прихоти объявлял вражескими.       Брат давно вырос.       Невидимые квадраты его доски сёги расчертят скоро весь мир, протянутся солнечными клеймами от Островов до самого Последнего Моря, а горы вражеских фигур, сметённых им с этой доски, высятся уже до самого неба и тянутся далеко за горизонт.       Не горы даже, но чудовищные горные цепи из мёртвой и умирающей плоти.       Сёгун.       Предатель.       Та девчонка, что хотела убить его под горою Тирисан.       Сотни, тысячи и миллионы других изуродованных войною тел, поваленных друг на друга, будто брёвна, окоченевших или бьющихся ещё в агонии, как в извращённом соитии.       Феретто однажды тоже стал для брата вражеской фигурою, пусть и невольно.       Больше он этой ошибки не повторит.       Феретто судорожно тянется к высокому стакану минеральной воды.       За время совета стакан опустел почти на три четверти, а вода в нём стала тёплой, тёплой до тошноты, будто кровь.       Она не утоляет жажды, лишь промачивает высохшее горло.       Пусть так.       Прокашлявшись, Феретто вновь поднимает глаза на Тэкэши.       — Надеюсь, дорогой кузен, что ты мозолил мне глаза весь совет не для того, чтобы поведать о приобретениях своего гарема!