Последний герой

      Слова его, резкие и обидные, отчего-то придают кузену сил, и он вскидывает острый подбородок.       — Не думаю, что тебя интересуют мои, — Тэкэши выделяет это слово голосом, как химической красной пастою, — приобретенья, ко:тайси.       Он усмехается.       Он упорно зовёт Феретто словом, слишком опасным ныне для всякого, кто осмелится произнести его даже в мыслях.       Во взгляде и в странной почти безумной улыбке его — вызов.       — У тебя теперь есть приобретенье собственное, ведь так? — спрашивает он тихо, и усмешка его обращается в оскал. — Думаешь, он об этом не узнает?       Феретто замирает, приложив пальцы к виску.       — Думаешь, не обратит новой цепью для тебя? Новой болевой точкою, в которую ударит, когда снова посчитает тебя угрозою.       Ему кажется: вся кровь в жилах его обращается горячей океанской волною.       — Так уже было единожды, помнишь?       Ему кажется: тело его — камень.       Ему кажется: не кузен перед ним, но неупокоенный мертвец, явившийся с ночным приливом.       Для того, чтобы забрать с собою в Мёртвые Рвы.       — Замолчи. Немедленно. Сейчас же.       Слова даются ему мучительно, тяжкими выдохами.       Висок под пальцами пульсирует болью.       — Хорошо, ко:тайси, я помолчу, — обманчиво-быстро соглашается Тэкэши, вновь с нервозностью обхвативши ладонями собственные запястья.       На тонком зеленоватом шёлке остаётся потный след.       — Только мы оба знаем: это ничего не изменит.       В дверь скребутся: то вернулся давешний лейтенант.       Он несёт поднос с прозрачным супом, тонкими дольками сырой рыбы и двумя дымящимся плошками белого риса-гохан.       За ним в зал по-зверячьи проскальзывает Ли Джин с чайным подносом и полотенцами-осибори.       Под глазами его — глубокие тени.       На по-юному круглых щеках — нездоровая землистая желтизна.       Интересно, он уже принял таблетки от расстройства?       Будь они одни — Феретто, конечно, спросил бы его прямо.       По необходимости — выбранил бы за небрежение, вручивши пригоршню тёмных и пахнущих древесной смолою таблеток из собственной аптечки.       Однако сейчас он просто с сердитостью взглядывает на мальчишку из-под насупленных бровей.       Он чувствует призрачное, но облегченье, какое почувствовал бы заплутавший в океане рыбак, приметивший вдруг среди чёрных штормовых волн свет маяка.       Поймав взгляд его, Ли Джин улыбается.       Едва приметно, искренне, тепло.       Оглядывается с беспокойством, словно ищет в зале следы сраженья, а меж двух Сыновей Солнца — победителя.       После же — с поклоном ставит на стол дымящуюся подставку с осибори.       Древние верили: белая ткань, вымоченная в горячей воде, не только очищает и согревает руки дорогого гостя, но и впитывает в себя все деструктивные эмоции, дозволяя сполна насладиться изысканной трапезой.       Древние, конечно, любили приврать, но в этом их установлении смысл всё же имеется: спокойствие тела — путь к спокойствию разума, а в дом, где смеются, приходит счастье.       Феретто обтирает руки с неспешной медитативной методичностью, выученной ещё с детства.       Шторм в мыслях его падает на несколько баллов, светлеет волнами и небом.       До штиля ещё далеко, но… хотя бы так.       Возвращая осибори на подставку, он едва не задевает своей ладонью мальчишкину и едва удерживается от того, чтобы не отдёрнуть руку, будто вор.       Потому что ему с отчаянностью хочется вдруг снова сжать близкую эту ладонь, желтовато-смуглую, поцарапанную о камни катакомб и такую горячую, будто лежит в ней маленькое незримое солнце.       Хочется переплести пальцы с другими.       Хочется… защитить.       Он и должен защитить.       — Оставь полотенца и ступай, — хмуро говорит он, обращаясь к мальчишкиной фуражке, и пододвигает к себе рис. — Далеко не уходи: можешь понадобиться.       Ли Джин кланяется, бросив на него ответный тревожный взгляд.       От короткого взгляда этого — глаза в глаза, за пределами дворцовой почтительности — под рёбрами Феретто среди осени звенит ростепель.       Мальчишка боится.       Не за себя.       За него.       Умозаключенье это, простое и с некоторых пор для Феретто естественное, ударяет сейчас в разум, как электрический разряд, пробуждает в сердце и счастье, и горечь, и ужас, и добрую сотню других чувств разом, перепутанных и сплавленных воедино, коим Феретто не может и не желает сейчас искать имён.       У него есть дела поважнее.       — Коли не изменит, так к чему тогда воздух сотрясать? — с неудовольствием спрашивает он, когда за мальчишкою и лейтенантом закрывается дверь. — Говори, с чем приехал, или же убирайся с глаз моих!       Тэкэши снова безумно скалится.       Похожие взгляды Феретто видел у пилотов эскадрильи Божественного ветра, которые перед последним своим вылетом для усиленья природной храбрости часто получают инъекцию сэнрёку дзо̄кё̄ дзай.       Может, Тэкэши и правда последовал их примеру.       А может, его гонит вперёд неистребимый и порою парадоксально губительный инстинкт выживания, общий для всех, кто называет себя людьми.       — А ты не думал, что всё ещё может быть иначе, ко:тайси?       В тихих зловещих словах его — новый шторм, новый чёрный вал, закрывший собою небо.       — Что можно жить… без страха? Людьми, а не…       Лицо Тэкэши, меченое излишествами и годами безудержного тупоумного безделья, кривится вдруг с горечью.       — … не готовым для забоя царственным скотом? Тебе самому… не мерзко?       — Да как ты…       Феретто хочет крикнуть, но слова его обращаются жалким предсмертным шёпотом висельника.       Они слишком слабы, чтобы заставить Тэкэши молчать.       — Мы ведь оба с тобою знаем, ко:тайси: у Хризантемового трона может быть иной владыка, — досказывает кузен страшное, непоправимое, тяжкой стальною цепью тянущее на дно их обоих.       Феретто не хочет на дно.       Он однажды уже побывал в зубах чудовища.       Он дёргается всем телом, словно запутавшись в ржавых ледяных цепях.       Страх захлёстывает его, как огромная чёрная волна.       — Я не желаю этого слышать! — кричит он, срываясь на жалкий истерический визг. — Я… я и не слышу! Ничего не слышу! Я не знаю, во что ты влип, братец, но это — только лишь твоё дело!