Последний герой

       Ли Джин, подогнув рукава, старательно собирает в совок лоскуты красной рыбы вперемешку с осколками хрупкого застенного фарфора, белого, будто кости.       Движенья его просты, почти механичны, но вот лицо преисполнено тяжёлой мучительной сосредоточенностью.       Как будто это ему, а не Феретто, предстоит взять штурмом Алмазные горы и неприступный Тоси, что лежит за снежно-каменными неподвижными волнами их хребтов.       Феретто догадывается: мальчишка слышал и видел всё.       Вернее всего, и понял он… многое.       Слишком многое из того, что до красной горы Тирисан Феретто считал лишь собственной бездною.       В бездне этой по-прежнему нет берега и нет дна, и корабль его разбит о чёрные скалы, и чудовище, сытое кровью другого несчастного, непременно воротится уже к нему, проголодавшись, только вот… в непроглядных чёрных волнах он более не один.       С усталостью взглянув на мальчишку, Феретто вновь принимается править план вывода войск из Мёджи.       Устроенный «Ландышем» взрыв замедлит продвижение его армии едва ли не вдвое, провести по Хребту Мин-Хо танки и без того было бы тяжёлым испытаньем, но… особого выбора у него нет.       Если он, конечно, не желает оказаться на месте Тэкэши.       Виски его снова начинают болеть.       Он думает о том, что самолёт Тэкэши, в который почётным конвоем набились офицеры кэмпэйтай, наверняка пропал уже со всех радаров дальнего обнаружения, затерявшись над ночной океанской бездной.       А ещё — о том, что лучше бы кузенову самолёту просто потерять управление и удариться о скалы на подлёте к Запретному городу.       Феретто против воли вздрагивает, как под бескровной пыткою, и в тот же миг с опаскою косится на Ли Джина: не приметил ли… позора?       Приметил. Видит. Смотрит.       Мальчишка сидит на корточках подле мусорного ведра, по-прежнему сжимая в руках совок с белым крошевом, и, по-видимому, давно уже вглядывается в его лицо.       Нет — в самую душу, скрытую под телесной оболочкой, во все шрамы, все цепи и все уродливые нелечённые изломы.       Видит — но продолжает смотреть.       Смятенье захлёстывает Феретто, будто океанский вал.       — Ну, чего это ты, глупый мальчишка? — тихо говорит он, едва справляясь с собою, и силится свести брови в спасительном раздражении. — Закончил — так и ступай к себе, сегодня более не понадобишься! К чему полы задницей подметать?       Мальчишка не улыбается шутке.       Кажется, даже не слышит её.       На краткий миг он по-детски жмурится, словно бы собираясь с силами, и, оставивши наконец совок, шагает к Феретто.       — Император ведь… не убьёт его, да? Станет… станет мучать, как мучал вас?       Мальчишка смотрит без презренья, с одной только огромной болью, и Феретто, не выдержав пристальный этот взгляд, отводит глаза.       Он трёт веки ладонью, чувствуя: ещё немного, и пальцы его снова начнут трястись.       Мальчишка не уходит.       Напротив, он делает ещё один шаг к нему, подходя так близко, что Феретто мог бы снова вцепиться в его плечи, сжимая в судорожном калечном объятии.       Однако сейчас… нужно ответить.       Не только Ли Джину — себе самому.       Феретто кажется: за лопатками его не кресло, но расстрельная стена, прутья клетки или же непроглядно-чёрное каменистое дно океанского разлома.       Мальчишка — часть этой тьмы.       Он тоже давно уже — по меньшей мере, три года юной его жизни — живёт средь чудовищ, мёртвых кораллов и коварных донных течений.       Только вот… Феретто уверен: Ли Джин тоже помнит, каким должно быть солнце.       В почти непроглядном донном мраке маленькая Ли Джинова ладонь кажется почти призрачной.       У Феретто нет сил принять её.       Оттолкнуть же… он не может тоже.       И не желает.       Справившись с собою, он с сердитостью взглядывает на Ли Джина.       — Почём же я знаю, глупый мальчишка? Может, и станет. Иди да спроси у Императора сам, коли интересно!       Ли Джин, кажется, ничуть не удивляется короткому его признанию, облечённому в шутливое раздраженье, будто негодное разбитое зеркало — в новую раму.       — Помните, что вы сказали мне сегодня? — тихо говорит мальчишка, с серьёзностью всматриваясь в его лицо. — Ну, в уборной?       Феретто хмурится, в смятении покосившись на него.       — Много чего говорил, разве сейчас всё упомнишь? Сказал, к примеру, что пирожные те для тебя отныне под запретом, коли ты с них вкруг Земли трижды облететь можешь, да ещё заряд останется! Таблетки принял хоть?       Ли Джин со смущеньем улыбается, но смотрит по-прежнему серьёзно, в самую душу.       — Вы… ещё и другое сказали. Вы… велели мне подумать. О… о нас.       От короткого тёплого слова этого Феретто становится страшно.       За лопатками его — океанское дно, путь с которого может только один — вверх, в столб неверного преломленного толщей воды света.       Свет может привлечь чудовище.       Однако…       — Ну, велел, и что ж с того?       Это лучше, чем навсегда врасти в океанское дно одним из составляющих его окаменелых остовов.       — Я… я подумал, — без улыбки кивает Ли Джин, ещё на шаг сокращая расстояние меж ними. — И я… я ничего не знаю, совсем ничего!       Он говорит тихо-тихо, почти шепчет, и с потерянностью обхватывает себя руками.       — Вода и небо… они как будто перемешались! Почему… почему всё… вот так?       В юном лице его — огромная боль.       Феретто хочется забрать её.       Хочется унять жестокий рукотворный шторм, что забрал уже миллионы жизней и заберёт ещё больше, но… даже одна только мысль об этом может обернуться бедою для них обоих.       Поэтому он просто молчит, с ответной болью всматриваясь в мальчишкино лицо и дозволяя выговориться.       — Как будто… нет берега и нет дна, и завтра тоже нет, — продолжает Ли Джин, вновь поднимая на него отчаянный взгляд. — Я… я запутался. Я хочу, чтобы закончилась эта проклятая война, чтобы перестали гибнуть люди. Хочу, — он сглатывает и по-детски трёт глаза кулаком, — однажды снова обнять моего брата, Ли Йонга, помните, я о нём рассказывал?       Феретто отворачивает лицо.       — А я хочу в Паризий, — с горечью усмехается он. — Вот прямо сейчас хочу. Хочу, представь себе, без спешки прогуляться по тихим улочкам и сам сделать фото стальной башни для моей коллекции. Хочу новые духи и ворох заокеанских костюмов. Хочу сжимать штурвал самолёта и мчаться вслед за солнцем, так быстро, чтоб океан и горы внизу становились единым полотном и чтоб не было среди них никаких уродливых воронок. Знаешь, до войны я ведь любил летать, это помогало мне…       Он заминается, подбирая слова, которые оказались бы… уместными.       Ли Джин опережает его.       — Почувствовать, что у вас до сих пор есть крылья, которые он отрезал?       Феретто ошибает волною запоздалого страха, тошнотворного, будто пот мертвеца.       Он думает о том, что, если бы офицеры кэмпэйтай не были заняты сейчас Тэкэши, этот разговор стоил бы ему и Ли Джину очень многого.       — Не забывайся, глупый мальчишка! — сводит брови он, для порядка хлопнув по столу ладонью. — Думай, что говоришь и кому говоришь! Хочешь, чтоб было, как с Тэкэши?       Ли Джин с упрямством вскидывает подбородок.       — А в чём… в чём я не прав? За что он вас… так?       Феретто хмуро взглядывает на него.       — А ты что ж, книжек не читал? В школе у вас, чай, проходят.       Ли Джин хмурится тоже.       — Я пытался вспомнить, но… не смог. Там про вас совсем мало было написано, а ещё, — он со смущеньем дёргает плечом, — этот урок был очень скучным и я читал на нём… другую книгу. Я… я только про замок Вакамацу помню и фото, где вы, подросток ещё, вместе с Императором смотрите на то, как казнят приливом какого-то предателя. Кажется, там было про какой-то мятеж или попытку военного переворота.       — Да, — эхом отзывается Феретто. — Неудавшийся военный переворот, объявленный сёгуном Акайо Самэ от моего имени, но без моего согласия.       На мальчишкином лице отражается неподдельное изумление.       — Такого… там точно не было, я бы запомнил. Наверное, я и правда… не читал. Или, — он вздыхает и оглядывается с опаскою, будто малый зверёк, — я давно уж заметил, что в книгах и учебниках товарища Джиён иногда пишут… немного не то и не так, как было на самом деле.       — Это верно, — соглашается Феретто. — Причём не только для вашего министра пропаганды.       Мальчишка оставляет слова его без внимания.       — Выходит, вас… вас похитили? — тихо спрашивает он.       — Выходит, что так, — во вздохом соглашается Феретто. — Напали, когда не ждал, пережали сонную артерию и в бессознательном состоянии переправили в твердыню мятежников, в принадлежавший сёгуну замок Вакамацу на Акульих островах. Мне тогда два месяца как исполнилось шестнадцать.       Сухие слова на какой-то миг помогают ему обуздать боль, затворяя её в рамках хроники или военного отчёта, но она, словно бы осерчав плену, прорывается всё же наружу, как давешняя река — через плотину.       — Это сделал сын сёгуна, человек, которого я считал, — он заминается, справляясь с предателем-голосом и глупыми словами, каждое из которых мучительно, — считал… другом. Мы выросли вместе, и я не мог даже подумать, что он… Это… это его казнили приливом на той фотографии. Брат заставил меня смотреть. Сказал, что так нужно. Так вот, несколько недель я провёл там, в Вакамацу, знаменем восстания и заложником в одночасье, а после, когда замок был взят войсками брата…       Он вздрагивает крупно, всем телом, будто под жестокой пыткою.       После же — вновь с отчаянием поднимает глаза на Ли Джина.       — Вот скажи: как ему следовало поступить? Разве мог он после этого быть уверен в том, что я не заодно с бунтовщиками?       Он говорит тихо, быстро, горячо, силясь убедить в спасительной лжи не мальчишку даже, но самого себя.       Руки его, вцепившиеся в подлокотники, дрожат.       — Разумеется, ему требовались доказательства моей невиновности. Кто ж виноват, что получить их было можно только посредством пытки? Любой на его месте дейстовал бы так же, и я не смею…       — Не любой.       Упрямый ответ его разбивает ложь, будто выстрел, и Феретто, замотав головою, со злостью стискивает пальцами виски.       — У тебя на всё своё мненье, как я погляжу! На твоём драгоценном Севере тебя рано или поздно отправили бы в лагеря, сажать рис за колючей проволокой! Считаешь, что все дураки вокруг, а ты один умный?       — Нет, — тихо отзывается мальчишка. — Просто… просто вам больно, а я хочу помочь.       Слова его поднимают в сердце горячую волну, которая даёт силы и разом отбирает их.       — Какое тебе дело до меня? — с отчаянием шепчет Феретто, вскинувшись в кресле. — Я враг тебе, я принёс на твою землю войну, я убил твоих товарищей! Только что я обрёк собственного родича на участь много хуже смерти, потому что… мне страшно. Очень страшно. За себя, за тебя, за… нас. Наконец, я… я старше на двадцать лет!       — На восемнадцать, — поправляет его Ли Джин.       — Ну да, это полностью меняет дело, — Феретто почти смеётся, отчаянно, горько, на грани рыдания. — Так зачем?       Ли Джин не отвечает.       Лишь, подавшись вперёд, с неловкостью тянется к его губам.