Последний герой

      «У тебя добрая душа, сынок. Знаешь, твоей невесте… очень повезёт с тобою».       Ли Джин не успевает подумать о том, что поцелуй этот будет для него — и для них — самым первым.       Не успевает испугаться своей храбрости.       «А духи показали тебе мою невесту, папа? Какой она будет? Расскажи, расскажи! Как мама, да?»       Он понимает лишь, когда другие губы чуть вздрагивают, отвечая на неловкое его движенье.       «Нет, сынок, совсем другая. Нравной она будет, издалека приедет, такая вот… как бы сказать… гонг-джу-ним, особенная».       Когда ошибает их обоих слитный вздох, короткий и рваный, как после удушья или после долгих минут в кипящей холодом океанской бездне.       Ли Джин понимает умом: то лишь галлюцинация, порождённая темнотою и недостатком кислорода, и на деле они, взявшись за руки, едва оторвались ото дна, и плыть ещё много миль, но… его не отталкивают.       Не гонят.       «Отчего же ты молчишь, папа? Скажи про невесту ещё»!       Его… притягивают ближе, в густой фиалковый дух и в грохот сердца, беснующегося под рёбрами, под акульи-серой жёсткой тканью мундира, под незримой рукотворной клеткою.       Ли Джину… хочется разбить её.       «Нет, сынок, не могу. Закрывается она от меня, иголки выпускает, что ёж. Доброе у неё сердце, но битое, ломаное, недоверчивое».       Хочется собрать это сердце по кускам и обломкам, затворяя каждый шрам.       «Больно ей сейчас, очень больно, и если кому и под силу прогнать эту боль, то тебе. Только… сперва подрасти».       Он вздрагивает, когда в плечи его вцепляются с отчаянной и вместе с тем бережной силою, будто страшась потерять, будто он… галлюцинация тоже.       От движенья этого, слишком сильного и стремительного, Ли Джин пошатывается.       Зажмурившись, он находит опору в других вздрогнувших плечах.       Его тянут к себе — и он забирается на другие колени, жмётся всем телом, сам не понимая, ищет ли тепла сам или, напротив, отчаянно хочет разделить гибнущий свет с… с…       Ли Джин не знает, как звать ему теперь врага, чудовище, человека, ставшего вдруг ему горьким изломанным отраженьем.       Смеяться над ним, оскорбляя скорее уже по привычке, он более не может.       Страшно ему… произнести в мыслях и другое слово, важное, потаённое, которым он звал когда-то лишь печальную нарядную девочку с сердитыми глазами, что поселилась в его мыслях после отцовского рассказа.       Маленькая — одних лет с ним — Принцесса носила лиловый ханбок, умела драться на мечах и жила за океаном, в замке, охраняемом призраками и морскими чудовищами, и спасти её пока было никак нельзя: Ли Джину было всего восемь.       Сердитая Принцесса о том, конечно, не знала, ведь в страшной обители её провидцев не водилось.       Ли Джину думалось, что оттого она гневается ещё больше: где же он? отчего всё никак не идёт? не рыцарь он тогда, получается, а кусок кошачьего дерьма!       Каждый день маленькая Принцесса выходила на берег и подолгу всматривалась вдаль.       После — принималась бить мечом волны, и губы её кривились страданьем, а лицо становилось мокрым от поднятых брызг.       Принцесса стыдилась плакать, но Ли Джин никак не мог сдержать слёз, думая о ней.       Наверное, потому девочка из пророчества и стёрлась однажды из его памяти за школьной и университетской суетою, сгорела в пожарищах войны — для того лишь, чтобы проявиться снова.       Сперва — в строгих печальных чертах Юн Лин, после же, когда он отобрал её жизнь ради пророчества иного, более важного…       Принц Хорёк.       Принцесса.       Гонг-джу-ним.       Ли Джин замирает и распахивает глаза, придавленный осознанием.       Всё… всё сходится.       Вдруг это чувство послано ему, чтобы выстоять в грядущей схватке с чудовищем?       А если… а если нет?       Если и этим человеком ему придётся пожертвовать тоже, закаляя дух на пути к цели?       Нет, нет, Великий Мин-Хо не может быть настолько жесток, и он не станет…       Ли Джину становится страшно, и он, разорвавши поцелуй, утыкается лицом в сгиб другой желтовато-смуглой шеи.       Гонг-джу-ним замечает его страх.       Отстраняет слегка.       С осторожностью обхватывает лицо его своими ладонями, горячими и чуть дрожащими.       Всматривается в глаза.       Ли Джину кажется: потрясённое лицо напротив — отражение его собственного.       — Ну, чего это ты, глупый мальчишка? Чего дрожишь? Или пугает кто?       Ли Джин пытается улыбнуться.       — Вы… вы тоже дрожите.       — И что ж с того?! Подумаешь!       Гонг-джу-ним хмурится и дёргает плечом.       Ли Джину кажется: со смущением.       Гонг-джу-ним прячет душу за ядовитыми иглами, за незримым панцирем из соли и камня, потому что она ещё помнит боль.       Ли Джин не умеет исцелять даже ран тела.       Он не знает, что следует сказать после первого в своей жизни поцелуя.       Потому он говорит то, что на сердце:       — Я… я не тот человек, о котором вы рассказывали! Который… ну, обманул и обидел вас. Сделал больно.       В лице гонг-джу-ним отражается смятенье, и он с торопливостью отводит взгляд.       Как будто… боится того, что Ли Джин успел прочитать в нём.       Того, что Император пытался, но не сумел вытравить из его сердца жестокой пыткою.       — Вестимо уж, что не он! — сводит брови гонг-джу-ним, но говорит с опасливой теплотою, стирая со щёк его полоски слёз. — Нос у тебя кнопкой, сердце горячее и щёки круглые, что мячи! И плачешь ты много, как я погляжу! Гляди, сделаешь однажды слёзы морем: то-то акула обрадуется!       Ли Джин не отвечает, потому что всё существо его вновь охватывает страх.       Он думает о полной ржавых цепей океанской бездне, что может стать могилой для них обоих, и о звере в людском обличье, что посылает имперские армии в бой из-за стен Запретного города.       О том, что в жажде мучений он не щадит даже тех, кто тоже носит в своих жилах божественную кровь.       И о том, что дэнка Тэкэши, торгуясь за собственную жизнь, наверняка уже рассказал Императору о его, Ли Джина, существовании. Или… это много раньше — быть может, ещё под горою Тирисан — сделали офицеры кэмпэйтай.