Последний герой

      Ему снится кошмарный сон.       Во сне этом, выросшем из отчётов, донесений и докладных, вода обрушивается на ночную долину за Мёджи, проносится по ней шестью чёрными волнами, сметая посёлки, пригород, электростанцию.       Во сне он не может сбежать от клокочущей водяной стены.       Он управляет то машиною, то личным самолётом, оставшимся в Запретном городе, то просто бежит, почти волоча мальчишку за собою, но волна накрывает его-их, будто огромная чёрная тень.       С ленивой методической злобою бьёт о скалы и разрывает лёгкие, бросает в ущелье, в один миг ставшее бездною, и мчится дальше, заливая горы, степи… весь мир.       Над ними — многие мили воды.       Над сверкающей алмазной чашею гор, ставших океанским дном, медленно проплывает чудовище, и звёзды одна за другою гибнут в его исполинской хищной тени.       Вода, холодная, будто ледник, смешивается с тошнотворно-горячим и красным.       Феретто понимает вдруг во сне: мальчишки более нет рядом, и давит в горле бесполезный крик, и шарит слепо в зловонной илистой полутьме, но руки его хватают то пустоту, то донный камень, то истлевшую руку иль ногу мертвеца.       У каждого из них — знакомое лицо.       Феретто захлёбывается немым воплем, просыпаясь, но явь его… немногим лучше.       Полторы тысячи убитыми и пропавшими без вести, не считая южан, разумеется.       Вне всяких сомнений: это лишь начало.       Бросивши отчёты на пол, он загнанным зверем подходит в такие минуты к окну своих покоев и до рези в глазах всматривается в сизый сумрак, который обрушивается на город всяким вечером, будто тень огромного зверя, и слишком долго рассеивается поутру, будто не желая отдавать этот мир солнцу.       Здесь вообще… бывает хорошая погода?!       Хотя бы проблеск за почти две недели со дня взрыва, будь они неладны!       — Не могу знать, дэнка Феретто, — поясняет на его раздраженье мальчишка, появляясь у стола с завтраком на две персоны.       С того дня, переменившего всё, они всё чаще едят вот так, вместе, с глазу на глаз, разделённые лишь узким плато стола.       На большее… не решается покуда никто.       Феретто не знает, что его пугает больше: приходящие к нему во снах приговорённые мертвецы с Ли Джиновым лицом или же осознание, что мальчишка живой… приговорён тоже.       Брат звонит ему сразу же, как телефонная связь в Мёджи становится стабильной.       Он говорит без гнева, с почти живым участием, но от каждого слова его у Феретто цепенеет сердце, как оцепенело бы оно у человека, среди тёплых залитых солнцем волн ощутившего вдруг рукою скользкую акулью чешую.       Брат выражает надежду, что случившееся в Мёджи никогда более не повторится.       Говорит о том, что желал бы лично поговорить со столь талантливой женщиной, как Белый Демон, и о том, что будет рад принять её в Павильоне извечного покоя, когда Тоси и все его секреты станут принадлежать лишь ему.       — Все до единого, брат мой. Тоси — средоточие великой силы, и, оседлав её, я сумею переломить ход этой затянувшейся войны. Пора заканчивать с нею, не находишь?       Тогда, три с лишним года назад, никто из них не ожидал, что сопротивление северян, всего двадцать лет назад переживших гражданскую войну и революцию, окажется настолько яростным.       — Как думаешь, что питает их, не позволяя пасть? Думаешь, дело лишь в экономике, стратегии и помощи союзников?       — Не могу знать, мой Император.       Феретто не любит такие разговоры.       Брат одержим мистикой столь же страстно, сколь и наукою.       Что именно надеется он найти за стенами города, пятнадцать лет назад возведённого на месте вековой пустоши?       Феретто не хочет знать ни об этом, ни о пытке, которой брат станет вынимать из командующей «Ландыша» секреты оставшиеся.       Он знает одно лишь: взять Тоси, даже сравняв его с землёю, будет очень непросто.       Как и схватить Белого Демона.       Для этого нужно, по меньшей мере, перейти горы.       — Не подведи меня… снова.       В голосе брата — ласковая, обжигающе-холодная сталь.       Феретто знает уже из газет: дэнка Тэкэши был вынужден оставить свой пост из-за душевного расстройства и отправиться в лечебницу.       Про него самого, на семь дней и ночей запертого в белой комнате, двадцать два года назад писали примерно то же.       — Тоси нужен мне к окончанию первого или второго месяца зимы, — с неспешностью продолжает брат, и голос его тяжкими камнями давит на виски.       На то, чтобы прорваться сквозь эту тяжесть, уходят силы.       — Вашему Величеству хорошо известно: зима — не лучшее время для наступления в горах, — тихо говорит Феретто, вкладывая в слова все силы, доступные ему. — Морозы, обвалы, оголодавшие звери станут меньшей из моих проблем. Северяне, по моим донесениям, частично уничтожили свою же дорожную сеть. Мне нужны припасы, мне нужны войска и…       — Я дам тебе столько войск и орудий, сколько потребуется, — обрывает его брат. — Но… февраль. Не позже. Весною… в мире наступит дурное время.       Может, он говорит о проблемах на западном фронте: Ольборг, северный сосед Рейха, до того державший нейтралитет, примкнул к Коалиции и допустил высадку на своих землях вражеского десанта, что уже весною перейдёт в контрнаступление.       А может, о чём-то незримом, подсказанном астрологами, гадателями и собственными больными снами.       Феретто остерегается спрашивать напрямую.       Он лишь склоняет голову в почтении, как если бы и правда стоял перед Хризантемовым троном.       Уже к самому концу разговора брат с выверенной небрежностью, от которой кровь Феретто на краткий миг обращается камнем, поминает вдруг смышлёного юношу из пленных, что держал себя пред Тэкэши с достоинством царедворца.       — Он ведь у тебя уже довольно давно. С самой горы Тирисан, если мне не изменяет память, верно?       Голос брата становится раздумчивым, почти покойным.       Феретто знает: это ложь.       Знает он и об ином: офицеры кэмпэйтай давно уже предоставили брату досье на Ли Джина, и появись в нём хоть одна малая трещина — мальчишки бы рядом с ним уже не было.       Та несчастная объяснительная… могла стать не трещиной, но разломом в земной коре.       — Память служит моему Императору столь же верно, сколь и его мудрость, — быстро отвечает Феретто, понимая: каждое мгновение молчанья играет против него.       Разве тот, чьи помыслы чисты, станет медлить с ответом?       Ответ его… кажется брату недостаточным.       Он не торопит его пока и не приказывает.       Он просто ждёт, будто воплощённый бог, которому принадлежит всё время этого мира, или будто акула, которой принадлежит лишь время её парализованной страхом жертвы.       В висках Феретто начинает пульсировать тягучая давящая боль, а чёрная телефонная трубка вдруг кажется ему тяжёлой, будто заключённое в мрамор солнце.       Он облокачивается о спинку кресла и запрокидывает голову, без смысла всматриваясь в холодный электрический свет ламп.       — Этот юноша — перебежчик, — наконец ровно говорит он, собравшись с силами. — Он действительно присоединился к моей армии в начале осени, после сраженья под горою Тирисан, и с той поры… он ни разу не давал мне повода усомниться в своей преданности.       В коридоре у самой двери раздаются знакомые лёгкие шаги, а после — тихий голос: мальчишка с деловитостью спрашивает о чём-то караульных.       Должно быть, вернулся с донесением о том, как продвигается ремонт.       В ответ ему — не беззлобный смешок, ставший с некоторых пор обыкновеньем, но испуганное обрывистое шипенье: эти бездельники, конечно, знают уже, кто звонит и по какому поводу.       Четвертью часа ранее Феретто сам выгнал их взашей, наказав никого не впускать.       Голоса за дверью стихают.       Коридор кажется ему таким же зловеще-мёртвым, как чёрная мембрана трубки.       — Ли Джин — солдат не Вождя, но Империи, — продолжает он, сжимая пальцами столешницу. — Твой солдат, Дэйчи.       Это — ложь тоже, и голос его потому вздрагивает, будто прикованный к горлу ледяными ржавыми цепями.       Да, Ли Джин, быть может, и не разделяет до конца идеалы Партии, но он из преступной мягкости упустил диверсанта в катакомбах.       Промолчал о случившемся после, не дав тем самым возможности упредить взрыв.       Наконец, мальчишка просто ненавидит войну.       Даже последнего было бы достаточно для того, чтобы бросить его в застенки тайной полиции!       Феретто мог бы тысячу и один раз сделать это, однако выбрал стать Ли Джину соучастником, а всё потому, что…       — Разве?       Голос брата становится насмешливым.       — Мне вот докладывали, что этот юноша предан не столько Империи, сколько тебе лично. Особенно… в последнее время.       Феретто чувствует малое, но облегченье, которое в тот же миг сменяется новым ужасом.       Ему кажется: кабинет его захлёстывает приливная волна.       Ему кажется: в окна бьют пасти да плавники чудовищ.       Ему кажется: это уже было.       — У тебя для него, как я вижу, тоже появилось уже имя, — продолжает в тишине брат. — «Ли Джин», надо же. «Побег, что тянется к истине». Впервые после замка Вакамацу. Занятное совпадение, не находишь?       — Я верен тебе, Дэйчи, — тихо говорит Феретто, презирая собственный слабый сейчас голос. — Всегда буду верен. Нам обоим хорошо известно: замок Вакамацу остался в прошлом, и я…       — Докажи мне свою верность, — обрывает его брат без гнева, но с выверенно-жестоким спокойствием. — Возьми Тоси к исходу зимы. Доставь мне Белого Демона живьём.       Трубка замолкает невысказанной, но от того не менее явной угрозою.       Феретто вытягивает руки через стол и с тяжким мучительным вздохом опускает на них взмокшую голову.       Его трясёт.       Однако он заставляет себя вскинуться, услышав по-виноватому тихий стук в дверь, и вкладывает в голос всю доступную ему сейчас суровость.       — Ну, чего там у тебя? Входи уже!