Последний герой

      Мальчишка приносит с собою запах машинного масла, сырости и — отчего-то — поздних горных цветов.       В этот раз он, верно, не решился подслушивать или же просто не разобрал слов, что сократили агонию родины его до трёх ближайших месяцев.       Он глядит без гнева и без ужаса, с одной только хрупкой тревогою, от которой где-то под рёберной клеткою тянет, щемит, рвётся медленной болью.       Ли Джин, конечно же, примечает её.       Меняется в юном своем лице.       В смятении обхватывает себя руками, ладонями поверх тёплой серой шинели, отчего-то не снятой.       Подаётся вперед и вздрагивает губами, словно бы не зная, что сказать.       Феретто… не знает тоже.       Потому он в смятении отводит взгляд и, нахмурившись, указывает мальчишке на стул против.       — Ну, что у нас там по выездам из этого могильника? Успеем залатать до прихода подкреплений?       — Каких?       Феретто не слышит вопрос мальчишки.       Скорее — угадывает по движенью побледневших его губ.       После же — устало спрашивает в ответ:       — Вот напомни: зачем ты здесь, глупый мальчишка? Зачем… здесь мы оба? Чтобы служить Императору, разве нет?       Ли Джин не отвечает.       Он так и сидит закутанным в шинель горьким изваянием.       Лицо его искажено страданием.       Глаза его — две чёрные бездны.       — Я хочу, чтобы прекратились война, — глухо отвечает он, будто под жестокой пыткою. — Чтобы… чтобы перестали наконец гибнуть люди.        Почти слово в слово повторяет сказанное им же когда-то давно, в первую их встречу, в ставшей уже пеплом северной деревушке, в день, когда тропы их только-только начали запутываться в единый гибельный клубок.        — Поэтому… я здесь. А ещё… я принес вам…       Ли Джин поднимает голову.       Всматривается в лицо его, будто в собственную смертельную рану.       Распускает шерстяной воротник шинели, чуть вздувшейся на груди, и кладёт на стол поверх карт то, что прятал под нею.       Цветы.       Бледно-лиловые хризантемы, что малыми земными звёздами освещают последние дни всякой осени в рассветных землях, уступая лишь самому жестокому морозу.       — Это… зачем же?       Феретто смотрит то на бледное мальчишкино лицо, то на чуть примятый горьковато-душистый ворох, лежащий поверх опорных пунктов и схематических танковых рот, и в сердце его тоже отчего-то становится больно, душисто, горячо, и трескается что-то тысячей острогранных обломков, и наползает огромной акульей тенью, и не хватает слов, чтобы поведать, рассказать, поделиться, и оттого… он просто, потянувшись вперед, с осторожностью накрывает Ли Джинову ладонь своею.       Делится с ним силою, которой не достает сейчас обоим.       Мальчишка не убирает горячую свою руку.       Не отстраняется.       Лишь смотрит с горечью, и губы его вздрагивают в почти-плаче.       — Я был у восточного выезда из Мёджи, как вы велели. Он… он уничтожен.       Феретто хмурится и с раздражением мотает головою.       — И что ж с того?       Конечно, он предполагал и без мальчишки: ущелье, в которое вело восточное шоссе, окажется засыпанным полностью.       Река, освободившаяся от могучих бетонных оков, двое суток бесновалась в его стенах, будто раненый тигр — в ловчей яме, с яростью швыряла о них обломки бетона, технику, тела местных и его же собственных солдат, что не успели спастись бегством.       Складывала их в единый организм, в чудовищное природное препятствие, порождённое меж тем… волею да поступками многих людей, и в первую очередь…       Феретто хмурится еще больше.       Вырывает свою ладонь из мальчишкиной.       — Это ты что же, награду мне выдаёшь? Себе тогда тоже выдай, ясно? И Белому Демону вон букетик иди преподнеси, а ещё…       А ещё, первым и главным образом — тому, по чьей безжалостной воле армии Империи три года назад высадились на Полуострове, принялись обращать Степь Пустошью, а Страну-за-Стеною — Страною Мёртвых Городов.       Произнести это вслух… он не решается.       Лишь, отворотивши лицо, с усталостью трёт ладонью переносицу.       Краем глаза он видит: Ли Джин все ещё с внимательностью наблюдает за ним.       От печального, не по-юношески мудрого взгляда его… становится еще больнее.       Феретто срывается на крик.       — Не придуривайся, глупый мальчишка! — почти взвизгивает он, ударивши по столу рукою. — Ты все понимаешь! Чего, ну вот чего ты от меня хочешь?! Сам ведь, — он падает в кресло, понизив голос до задушенного шепота, — видел, что бывает с теми, кто… кто…       Воздух в лёгких его заканчивается, и он берёт краткую паузу, чтобы снова заполнить их холодом кабинета, пылью бумаг и тонким запахом осенних цветов.       Пауза эта становится Ли Джину лазейкой.       — Понимаю, — просто говорит мальчишка, ничуть, кажется, не обидевшись на слова его, полные злых оборонительных игл. — Поэтому я… я хочу, чтобы вы помнили: тут, среди битого камня и мёртвой воды, еще осталась красота. Она хрупка, её совсем мало, её… почти не видно, если не искать, но… она есть. И в вашем сердце… тоже. Пожалуйста, вспомните об этом. Я, — в тихом горячем голосе его что-то неуловимо ломается, падает тонкой оборванной струною, — я прошу.       Он и правда просит.       Не требует, не обвиняет, не бросает в лицо злое и тысячу раз справедливое, но словно бы с чуткостью лечит сломанный заново открытый перелом, помогая ему срастись на этот раз верно, очищая рану от гнили и мёртвой кости, от ржавой железной стружки и от белёсых личинок, оставляя то лишь, что способно и будет жить.       Оживать — всегда страшно, но тогда, в деревушке под горою Тирисан, Феретто начал этот путь по собственному на то желанью.       Куда приведёт он его?       Нет — их.       Феретто не знает.       Вновь с усталостью потерев переносицу, он косится на некоронованные венчики битых морозом лиловых хризантем.       — С тобою разве забудешь, глупый ты мальчишка? Иди теперь, ищи вазу для них что ли, покамест не завяли! Будем, того-этого, реанимировать!