Последний герой

      — А ты видел цветы?       — Как думаешь, кто их подарил? Он?       — Фу, деревенщина!       — А по-моему, красиво!       — Как думаешь: что бы это значило?       — А что тут думать: он жмот!       — Да вообще!       — А Его Высочество что? Так и принял этот веник? И даже не оскорбился за непочтительность?       — Стало быть, не оскорбился, ежели на столе у него стоит! Я давеча заходил к нему, он злющий был, брови супил, стаканами кидался, да как только взглянул на цветы — сразу успокоился, браниться перестал, и лицо у него сделалось… эдакое!       — Какое?       — А вот с каким ты обычно на прекраснейшую Саюри смотришь! Такое… глупое и мечтательное!       — Завидуй молча, умник!       — Вот ещё, не очень-то и хотелось!       — Слушай, как думаешь, что родители скажут, когда я её женой в дом приведу?       — Не знаю, мои бы выгнали взашей! Обоих.       — А… а мои не будут! Я им на Его Высочество сошлюсь! Если он с Хомяком спит, с гайдзином, то и мне на простолюдинке жениться можно!       — «Хомяк»? А почему это он Хомяк?       — А ты видел его щёки?       — А то как же! Не знаю, как теперь развидеть!       — Ну, Его Высочеству нравится!       — Слушай, а Саюри что, согласна?       — Я… пока не спросил. Тут надо с умом действовать, слова подбирать.       — А чего тут подбирать? Учись вон у Хомяка!       Гонг-джу-ним ждёт подкреплений долго.       Так долго, что хрупкие лиловые цветы, стоящие на крае его стола, успевают померкнуть да облететь, а шепотки в штабе, вызванные их появленьем — стихнуть.       Лейтенант Горо и лейтенант Фудо, маясь от тягостного удушливого ожидания, обсуждают теперь в коридорах другое: сколько императорских дивизий пришлют им в помощь, сколько танков и сколько сапёрных рот, когда теперь Горо выдадут положенный отпуск и водятся ли среди ущелий Хребта Мин-Хо призраки.       Последнее… беспокоит и Ли Джина тоже.       Древние верили: Хребет Мин-Хо — земные кости Великого Тигра. Они берегут Полуостров ещё со времён второго сотворения, встают перед всяким завоевателем коварной каменной громадою, губят его армии под оползнями и обвалами, пугают обманным эхом в ущельях, манят блеском алмазов, что вблизи оказываются огнём голодных зверьих глаз.       В густых хвойных лесах, которыми поросли склоны хребта, легко скрыться и тигру, и волку, что подъедает за ним остатки трапезы, и… тем, кому трапеза уже без надобности.       Гонг-джу-ним и его генералы в горных призраков не верят.       На советах, что порою заканчиваются глубоко за полночь, они с мрачноватыми усмешками, в которых нет ни капли веселья, зовут этим словом диверсантов «Ландыша» и северных партизан.       — Это проклятущий хребет будто создан для долгой обороны! — говорит гонг-джу-ним почти без гнева, нависнув своим длинным костлявым телом над картою.       В такие моменты он особенно похож на самого себя с карикатур.       Дёрганый, нервически тонкий, затянутый в акульи-серое.       В комнате настерпимо душно от многого дыханья, и потому лиловая мантия его давно уже висит на спинке кресла, а над гладко выбритой верхней губою блестит пот.       Ли Джин жмётся у ночного окна, но распахнуть створки снова ему не дозволяют: двумя часами ранее пришедший с гор ветер едва не выломал их, опрокинул наземь пресс-папье, сбросил да перемешал меж собою все карты и донесенья.       — На месте Белого Демона я нашпиговал бы взрывчаткою всякий перевал, по которому можно провести танковую колонну, — продолжает гонг-джу-ним, хмурясь. — Завалил бы битым камнем всякую расщелину. Вот здесь, здесь и здесь. А ещё…       Он методически метит химическим карандашом карту.       В скупых, но дёрганых движеньях его — опасная грация обученного жестокой рукою хищника, которому указали на цель.       «Вы не на месте Белого Демона, потому что… потому что вы нападаете, а она защищается», — хочется крикнуть Ли Джину.       Хочется подбежать.       Хочется вцепиться в сухие горячие запястья.       Хочется запрокинуть голову, с гневом всматриваясь в ошарашенное красивое лицо.       «На её руках кровь, много, много, очень много крови, но… не смейте, никогда не смейте равнять себя с нею»!       Ли Джин, конечно, не говорит ничего, лишь с тихим вздохом отворачивается к окну.       Он понимает: сам он не на месте гонг-джу-ним тоже, и оказаться там… не пожелал бы никому.       За свежим пуленепробиваемым стеклом перекатываются тяжёлые волны тумана, смыкаются челюстями да наползают друг на друга, будто волны всамделишние, сминают-топят в себе Ли Джиново отраженье, освещаемый электрическими лампами стол и людские силуэты вкруг него.       Один из них — гонг-джу-ним.       Ли Джину вдруг становится нехорошо, и он с тревогою отводит глаза.       Гонг-джу-ним примечает его смятенье: сосредоточенный взгляд его, отраженный в стекле, на миг теплеет беспокойством.       Впрочем, своей раздражённой речи, обращённой ко вновь прибывшим императорским военачальникам, он не прерывает.       — Этого следовало ожидать. Коли так, велите сапёрам выдвигаться, — говорит он, обмахивая лицо фуражкою.       Голос у него бесцветный, усталый, лишённый всякого торжества.       — Императору нужен Тоси, а потому мы доберёмся до него, даже если нам придётся перетаскивать оружие и технику голыми руками!