Последний герой

      Южанам и правда приходится перетаскивать оружие и машины на руках.       Волочь мотоциклы на тросах и на простых верёвках.       Почти впрягаться в повозки, подобно тягловым быкам.       Очкарик Синдзи, меченый новым крылато-соколиным орденом, конечно, не впрягается.       Взбежав длинными прыжками вверх — так же, как тогда, на ступенях кинотеатра-храма — он споро командует своим взводом, велит быстрее передавать друг другу ломы да лопаты, по цепочке, к самой вершине.       Когда он примечает Ли Джина, за стёклами очков его проявляется выраженье, которому Ли Джин не умеет и не хочет искать имени.       Зависть? Благодарность? Злоба?       Ли Джин знает: брат его, едва не оставшийся в катакомбах калекою, до сих пор лежит в госпитале Мёджи.       Наверное, он рассказал очкарику, кто именно спас ему жизнь.       Наверное, очкарик не знает, как вести себя сейчас с Ли Джином.        А может, ему просто всё равно.       Ли Джину всё равно тоже.       Отворотившись, он шагает дальше, скользя сапогами по склону, и камни больно впиваются ему в подошвы.       Южане остаются за его спиною.       Фигуры их, затянутые в серое, проглатывает валящий из ущелий густой туман.       Ветер уносит прочь их грубую речь, перемешанную с шутками и бранью.       Ли Джину кажется: туман перед лицом его рождает новые образы и новые голоса.       Отец сумел бы разобрать и упокоить их, но отца тут нет, и голоса в ушах его становятся единым плачем-проклятием-угрозою, многие лица — одним лицом, не то мужским, не то женским, но посинелым и исхудавшим, будто у мертвеца, касания многих призрачных рук — каплями тумана на вороте шинели.        Ли Джину становится страшно, потому что он знает: голоса обещают смерть.       Он решает вернуться к живым.       Он бежит по истёрзанному камню вниз, к подножию хребта, туда, где теснятся в колоннах лёгкие имперские танки.       Им, почти бесполезным в горах, прокладывают путь сапёры.       Рвут почву, разносят в пыль древние камни, пробивают дороги поверх растревоженных тигриных троп.       Грохот взрывов отражается эхом от стен бездонных ущелий, становясь похожим на многоголосый звериный рёв.       Ли Джину снова становится не по себе.       Гонг-джу-ним, кажется, тоже.        За прыжком через первый перевал он наблюдает лично.       Окружённый генералами, он стоит рядом со своим автомобилем, то и дело поднося к глазам бинокль.        Губы его едва заметно шевелятся.        Ли Джин должен ненавидеть его всей душою, но отчего-то думает: руки гонг-джу-ним продрогли на ветру.       С появлением Ли Джина жёсткий взгляд его едва приметно теплеет.       — Тебя, как я погляжу, только за смертью посылать, глупый ты мальчишка!       От шутливых слов его по спине Ли Джина снова царапает холод.       Он не знает, что ответить, и потому лишь с растерянностью шмыгает носом, отряхивая с пыльного рукава сосновые иглы.       Лицо у него наверняка тоже чумазое, присыпанное каменной крошкою, а ещё… очень испуганное.       Ли Джин с торопливостью вытирает щёки рукавом.       Генералы и офицеры украдкой кривят породистые островные лица.       Смерть следит за ними из костяных ущелий и с острых горных вершин, спрятанных за облаками, но они, конечно же, не чувствуют её дыханья.       Гонг-джу-ним кривится тоже, но иначе, как от зубной боли, и плечи его под лиловой мантией едва приметно вздрагивают.       — Ну, сказывай, что там? — спрашивает он. — Всё готово? Успеем выпить по чашке чая до того, как начнут подъём?       — Успеем, дэнка Феретто.       — Вот и отлично! А то в этих горах, знаешь ли, околеть можно! — с ворчливостью говорит гонг-джу-ним, вновь дёргая плечами от холода. — Ты вон, поди, совсем продрог! А ну, беги скорее за чаем! И лицо умыть не забудь!       Когда Ли Джин возвращается с подносом да зажатыми под мышкою лёгкими раскладными стульями, генералы уже расходятся.       Рядом с гонг-джу-ним остаётся только паренёк-фотограф из Запретного города, который прибыл вместе с подкреплением, делать репортаж о покорении Хребта Мин-Хо.       Пару дней назад он снимал крупным планом усталые лица южан и имперских пехотинцев, штаб в полном составе, выехавший в предгорья, словно на увеселительную прогулку, и прекраснейшую Саюри на фоне разбитого наводнением шоссе.       Сегодня ему показались интересными горы и — отчего-то — Ли Джин, достающий обёрнутые бумагой галеты с заднего сиденья машины гонг-джу-ним.       Или, быть может, то обстоятельство, что ему было дозволено эти галеты туда положить.       Фотограф, как и многие вновь прибывшие, глядит на Ли Джина со смесью интереса и ледяного презрения, будто на собачонку, выучившуюся говорить по-человечески.       Ли Джину всё равно.       Он с осторожностью ставит поднос на большом сосновом пне, срезанном взрывами до основания.       Раскладывает тут же принесённые стулья.       Гонг-джу-ним, кивнув Ли Джину на стул против себя, обтирает руки горячим полотенцем и первым тянется за чашкою.       Отпивает медленно, с видимым удовольствием, после же — снова становится усталым и ворчливым.       — А всё-таки, глупый мальчишка, что ты видел там, на вершине? — говорит он, с внимательностью всматриваясь в Ли Джиновы глаза. — На тебе до сих пор лица нет.       Ли Джин поднимает голову к очертаниям хребта, что всё больше размываются, теряясь за аномально-густым туманом, похожим на трупные испарения.       После же — с опаскою оборачивается на фотографа.       Тот и не думает уходить — напротив, с торопливостью возится с плёнкою, и чёрные раскосые глаза его вспыхивают охотничьим азартом.       Наверное, ему кажется интересным соседство грубого дерева и белого, будто океанская пена, императорского сервиза, цивилизации и природы, второго из Сыновей Солнца и презренного гайдзина, пыли у ног его.       Фотограф наверняка успевает сделать пару снимков перед тем, как гонг-джу-ним, распознав Ли Джиново смятенье, с раздражением вертит кистью, отсылая его прочь.       — Ну, будешь говорить?       Ли Джин набирает в лёгкие побольше воздуха.       — Там, в тумане, кто-то живёт. Не люди, не звери, а… иные. С той стороны. Они сказали, что не пропустят вас и вашу армию с миром. Они сказали: будет кровь.       Гонг-джу-ним хмурит брови и со злостью ударяет чашкою о поднос, расписанный ярко-алыми карпами.       — Опять ты за своё, глупый мальчишка! Сказки, дохлые каменные кошки, теперь ещё вон и призраков измыслил! Не пропустят они меня, ишь! У них что же, есть выбор? А у нас с тобою — есть?       Ответить Ли Джин не успевает: со стороны хребта раздаётся истошный крик.