Последний герой

      Феретто вскакивает вслед за мальчишкою.       Дёргает вверх лямки бинокля.       Краем глаза он видит, как бегут к нему охранники и как с почти детским бесстрашьем фотограф поднимает объектив, всматриваясь куда-то вверх, через аномально-густые пласты тумана.       Поглядеть… есть на что.       Там, на самой средине крутого склона, идущего на излом, беснуется танк, что сорвался со стального троса.       Ревёт, будто огромный взбесившийся зверь.       Скрежещет гусеницами по камням, наверняка высекая искры.       Хаотически вертится вкруг собственной оси, всё больше и больше набирая скорость.       Серые людские фигурки ему — что тряпичные куклы.       Почти срываясь вниз по камням, он утягивает под свои гусеницы сразу двоих.       С такого расстояния Феретто не видит знаков различия и не может разобрать, кто перед ним — южане или же имперские солдаты из прочих экипажей, по дурости пришедшие на помощь товарищу.       Разве… разве человеку под силу остановить танк?       Уцелевшие кричат что-то водителю-механику.       Указывают то на несчастный танк, то туда, где отвесный склон становится пропастью.       Должно быть, велят негодному болвану прыгать.       Или… хотя бы включить тормоза.       Куда там! Он, охваченный ужасом, лишь добавляет машине скорости.       Взревев раненым тигром, танк содрогается всей своей стальной мощью и срывается в очередной отчаянный манёвр, оказавшись зажатым меж каменной стеною и пропастью.       Людей снова бросает в стороны.       Похватав раненых, они с проворством забираются вверх по склону.       Один же, сбежать не успевший, вскидывает оружие и принимается палить по гусеницам злосчастного танка.       Кажется, ему удаётся повредить их, потому что машина перестаёт дёргаться.       Делу это, впрочем, почти не помогает.       Разогнавшийся до предела, танк под силой собственной тяжести продолжает катиться вдоль края пропасти вниз, к узкой дороге, занятой остальной колонною.       Феретто забывает, как дышать.       Если… если негодный болван сейчас сорвётся вниз, то одной драгоценной братовой машиною его беды не ограничатся.       Неуправляемое стальное чудовище, с потерей которого он почти уже смирился, влетит с разгона в колонну, врежется в головной танк, повреждая двигатель и калеча экипаж, потом пламя перекинется на танки соседние, зажатые в земном подобии Мёртвых Рвов, и тогда…       Тогда Император будет очень недоволен.       Феретто кусает пересохшие губы и тянется за платком, обтирая взмокший лоб.       Сейчас… он не может ничего сделать.       Он может лишь в бессильи смотреть, как танк замирает в нескольких дюймах над пропастью.       Как балансирует с мгновенье, словно бы выбирая, куда упасть.       Это, конечно, невозможно, но Феретто кажется: он видит в перископ глаза водителя, вернувшего себе то самообладанье и то достоинство, которое пестовали в тренировочных залах Академии и которое в краткий миг оказалась вдруг разрушенным тут, на чужой земле, среди дождей, смерти и проклятых каменных глыб.       Почему… почему он не спасается?       Ответ приходит к Феретто мгновением спустя, когда танк, загудев не хаотическим уже, а контролируемым движеньем, почти бесшумно срывается вниз.       Не на колонну — в лишённую дна чёрную пропасть, в по-особому густой туман и в рычанье стремительной чёрной реки.       На склоне, сером и отвратительно-багровом в равной степени, остаётся лишь давешний солдат.       Он стоит без движенья, приложив пальцы к виску, и смотрит куда-то вниз.       За спиною его медленно плывут облака.