Последний герой

      В личном деле виновника, как отчего-то ожидает Феретто, не оказывается ни одного хоть сколько-нибудь существенного нарекания.       Акияма И. окончил Академию с отличием.       Собран, дисциплинирован, физически развит.       Дружен с товарищами и верен Императору.       Судя по рапортам прочих солдат, бывших на склоне, дружным с товарищами и верным Императору Акияма И. оставался до самого последнего дня и никому даже в голову не пришло бы заподозрить его в саботаже или в душевном расстройстве.       Феретто со злостью отбрасывает рапорта.       Можно… можно подумать, эти трусливые бездельники напишут сейчас что-то другое!       Можно подумать, это им держать ответ перед Императором!       Вон, в личном деле есть даже запись о подвиге: под горою Тирисан танк Акиямы И. оказался подбит плевком «черепахи» и потерял все приборы наблюдения, однако он сумел вывести машину из-под огня, избежав потерь среди экипажа.       Эта запись в личном деле оказывается одной из последних.       Написать «Поддался панике и задавил танком двух членов своего же экипажа, ранил пятерых прочих, а после — уронил машину в пропасть, чудом избежав уничтожения всей колонны» там просто не успели.       Сейчас… было уже незачем.       Сейчас уже не узнать наверняка: вдруг именно там, под горою Тирисан, среди грохота, горящего металла и дымных столбов, закрывающих собою солнце до самого горизонта, в разуме Акиямы И. повредилось что-то, износилось окончательно, будто малая, но важная деталь в сложнейшем механизме, и неминуемый вывод из строя всего остального… сделался лишь вопросом времени да обстоятельств.       Таких, как тяжёлый подъём, нехватка кислорода, критическая ситуация.       Феретто слышал о подобном.       Брат, как он надеется, тоже.       Мальчишка, впрочем, придерживается иного мнения.       — Его… его убили горы, — тихо, но твёрдо говорит он вечером, остановившись возле стола Феретто. — Они будут убивать ещё.       От тихого голоса этого виски Феретто, ноющие с самого утра, навылет простреливает новая боль.       Он с шумом захлопывает личное дело Акиямы И.       Потирает веко и с усталостью взглядывает на мальчишку.       — У тебя, как я вижу, опять все дураки вокруг, а ты один только умный?       Ли Джин с упрямством качает головою, сведя широкие брови к переносице.       — Я не мой отец, но я… слышал их. Всех тех, чью жизнь забрали эти горы. Наверное, он, — мальчишка кивает на прямоугольник личного дела, похожий на маленькую могильную плиту, — услышал тоже. Их страх стал его страхом, их боль затопила его до краёв, и оттого он сделался безумен, будто тигр, оглушённый сотнею выстрелов.       Слова его, тихие, горькие и горячие, отчего-то вызывают у Феретто злость.       — Ты что же, считаешь мою армию сборищем суеверных глупцов? — принимается браниться он, чувствуя, что ругань почти не приносит облегчения, а тяжесть последних дней, вросшая в его плечи намертво, становится совершенно невыносимой. — Я тут, стало быть, изобретаю, что доложить Императору, ежели он вдруг спросит, и так, чтоб ему понравилось и чтоб никого из вас, бездельников, не наказали, а ты у нас опять видишь суть всех вещей? Какое тебе вообще дело до этого… Акиямы И.?       — До него — никакого.       — А что ж ты тогда…       Феретто осекается, поймав мальчишкин взгляд.       Тогда, после отъезда Тэкэши, Ли Джин смотрел так же, с отчаянием и тревогою, слишком, кажется, огромной для него одного, а потом…       А потом мальчишка испуганным зверьком подаётся к нему.       Поцелуя в этот раз почти не получается — они лишь с неловкостью стукаются губами, цепляются за плечи друг друга, ища и не находя опоры.       Тени их на стене стекаются на краткий миг в одну, похожую на изломанное агонией безглазое чудовище о двух головах.       Потом же… Ли Джин, потерявши вдруг равновесие, тёплой тяжестью оказывается на его коленях.       Не привычной ещё и не знакомой толком, но вместе с тем правильной до немоты, до телесного жара и до осознанья, от которого душу прошивает вдруг шаровой молнией.       На мгновение Феретто забывает, как дышать.       После же — хмуро взглядывает на Ли Джина.       — Ну и что ты, по-твоему, делаешь, глупый ты мальчишка? Хочешь погубить нас обоих?       Ли Джин не отвечает.       Чуть отстранившись, он продолжает всматриваться в лицо Феретто.       Свет походной электрической лампы делает глаза его двумя чёрными безднами, а юные усталые черты — ломаными и лишёнными красок, будто у мертвеца, унесённого приливом ещё до его рождения.       Быть может, сам Феретто кажется Ли Джину мертвецом тоже.       Только вот… мальчишка отчего-то не уходит, лишь с новым отчаянием стискивает его плечи, без жалости сминая форму.       — А если… если вы окажетесь следующим?       Феретто с усталостью вздыхает.       — А ежели это тебе сейчас упадёт на голову кирпич?       Ли Джин не улыбается горькой шутке.       Плеч Феретто он не отпускает тоже, продолжая держать-держаться окоченелой хваткой утопающего, от которой начинают неметь мышцы.       Сам же Феретто… не знает, куда деть руки.       Ему страшно оттолкнуть.       Страшно испугать.       Страшно дать надежду.       Наконец… просто страшно.       Подумав, он с осторожностью сцепляет пальцы поверх Ли Джиновой талии.       — Война планы покажет, глупый мальчишка. Поздно уже. Ступай к себе.