2.
8 июля 2022 г., 10:26
После этого Люциус чрезмерно зацикливается на каждом моменте контакта Иззи с буквально кем угодно. И он может похвастаться некоторыми проницательными наблюдениями.
Во-первых, Иззи почти всегда является инициатором физического контакта.
Во-вторых, физический контакт почти всегда насильственный.
Единственные исключения из первого и второго наблюдений — почти все — связаны с Эдвардом. Иззи никогда не вступает в физический контакт с Чёрной Бородой. Как будто вокруг его капитана есть невидимый забор, и он не пересечёт его, если его не пригласят войти. Эдвард иногда инициирует контакт с Иззи, и эти контакты в основном дружелюбные. Ну, обычно дружелюбные. Ладно, может быть, они пятьдесят на пятьдесят в соотношении жестокости и дружелюбия.
И в-третьих, Иззи на самом деле невероятно тактильный человек. Он часто требует физического контакта. Гораздо чаще, чем Люциус мог предположить.
Иззи ударяет и толкает Пита (бедняга, он этого не заслуживает — количество раз, когда Люциусу приходилось зацеловывать синяки на коже Пита после его стычек с первым помощником, откровенно говоря, настораживает). Иззи часто цепляет плечом Френчи и Крошку Джона, иногда он делает это просто чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Он дёргает Клыка за бороду, Айвена за запястья, Роуча за локоть.
И, конечно, есть мужчины, которых он берёт за лацканы — те, кого он тянет на расстояние поцелуя, когда рычит что-то обидное почти в губы. Обычно этим «счастливчиком» становится Стид.
И Люциус.
Всё это так много говорит о нём, и в этом нет ничего удивительного.
Люциус определил тип личности Иззи как плохо спрятанный зло-озабоченный в тот момент, когда они впервые встретились. И когда Сприггс спросил: «Тебя когда-нибудь рисовали?» он был уверен, что Иззи услышал: «Ты так сильно хочешь трахнуть меня, что выглядишь глупо», что, знаете ли, хорошо, поскольку именно это имел ввиду Люциус.
Так что влечение Иззи к нему не является откровением. Тип личности этого человека не является откровением. Пузырь, который он создал вокруг себя, не является откровением.
Но что является откровением, если судить по этому списку новых наблюдений, так это то, что Иззи явно настолько изголодался по касаниям, что бьёт людей просто для того, чтобы почувствовать кого-то другого своими руками.
Он хочет прикосновений. Он жаждет прикосновений. Он создаёт прикосновения, но только в строгом соответствии с каким-то кодексом, в который посвящён исключительно сам Иззи.
Люциус бездумно выполнил обычную вежливую услугу — снял нитку, которая скорее всего ранее принадлежала одежде Сприггса — и, учитывая подсознательную реакцию Иззи, можно было подумать, что на самом деле Люциус сложил весь мир у его ног. Он подошёл к Иззи с нежностью, и это полностью изменило поведение этого человека.
Может быть, под всей этой чёрной тканью и кожей скрывается обычная маленькая потерянная душа, жаждущая нежного прикосновения, доброго слова и тёплых объятий.
Или, возможно, Люциус просто слишком много думает о широкой спине, которая прямо сейчас исчезает в шумной толпе пиратской республики.
В конце концов, он видел, как Иззи общается с командой. И в этом есть. . . динамика. Динамика мощности. Иззи использует как прикосновения, так и отказ от прикосновения, чтобы навязать их.
Что Люциусу действительно нужно сделать, он понимает это как раз в тот момент, когда Иззи поворачивает за угол на причале и исчезает из виду, — это понаблюдать за Иззи при других обстоятельствах. В менее жестких социальных параметрах.
Для науки или типа того, отстань.
Люциус проклинает себя за то, что не подумал об этом до того, как потерял Иззи из вида, но ладно. Он бросает свой альбом к ногам, зная, что команда простит его за то, что он пропустит запланированную ими оргию (и, честно говоря, он немного расстроен, потому что в этот раз, кажется, это будет очень весело — Джим уже несколько раз пытались объяснить Шведу, что «нет, "голландский штурвал" никак не связан с управлением судна»).
Вприпрыжку Люциус бежит вниз по трапу, чтобы наконец-то почувствовать твёрдую землю под ногами.
Оказывается, Иззи не так уж трудно выследить. Даже без Айвена и Фанга Иззи оставляет за собой по пути след из злости и недовольства. Что действительно подвиг в этой дыре, учитывая то, как часто здесь ошиваются разного уровня пираты. Самое главное, что путь Иззи действительно сложно не заметить. Понятное дело, что никто не кричал и не блевал после того, как он проходил мимо. Вокруг была такая пустота, как будто Иззи проделал дыру в типично хаотичной уличной суете. Все обходили его стороной.
Люциусу достаточно было спросить какого-то продавца фруктов: «Куда делся ворчун?» — и он без раздумий указывает на полуразрушенное здание с потрескавшейся штукатуркой и облупившейся глиняной черепицей на крыше.
Люциус надеется, что это бордель, но подозревает, что всё-таки паб. Он удивляется, когда понимает, насколько сильно он ошибся в предположениях.
Это. . . театр.
Театр маленький, импровизированный. На потолке зияет огромная дыра, через которую солнечные лучи освещают небольшую сцену, пока окружающие её столики остаются в приятной тени. Представление уже началось, когда Люциус прокрадывается внутрь, но его появление никого не беспокоит.
Это представление — не совсем пьеса. Больше похоже на сказку, рассказанную через танец. На сцене три актёра — двое мужчин, одна женщина, все скудно одетые. Их танец и музыка, наигрываемая на мандолине и простом наборе ударных инструментов, при этом удивительно чувственны и активны.
Люциус никогда бы не подумал, что это вообще хоть как-то может относиться к Иззи, но вот он сидит за столиком рядом со сценой, весь во внимании, хотя выражение его лица ничуть не менее кислое, чем в прошлый раз, когда Люциус разговаривал с ним.
Писарь находит себе место в тени вне поля зрения Иззи, но удостоверяется, что всё ещё может видеть первого помощника в профиль. Он наблюдает, как Иззи следит за каждым движением танцоров, задаваясь вопросом, что, блять, происходит в голове у этого человека.
Тихий голос в глубине его собственного сознания, который звучит подозрительно похоже на Пита, спрашивает: «Почему тебя это волнует?»
«Всё дело в хмуром взгляде», — говорит он себе. «Никто не может так сильно хмуриться всё время. Его лицо иногда меняется, я уверен в этом и абсолютно точно это знаю».
«Опять же, почему тебя это волнует?»
«Заткнись», — отвечает он себе же, на самом деле не желая слишком дотошно изучать свои собственные мотивы. Он убеждён, что ещё не зашёл слишком далеко. Иззи — просто любопытный персонаж. Он — маленькая загадка. Вопросительный знак, вот и всё. Это не так уж «далеко».
«Ясненько», — говорит голос Пита. «Ты можешь напиздеть себе всё, что захочешь, детка».
Внезапно один из танцоров спрыгивает со сцены, пробирается сквозь толпу, петляя между столиками.
Мужчине за двадцать, он гибкий, его тело выглядит сильным, но одновременно с этим мягким. Он не пират, он актёр. Он зарабатывает себе на жизнь в этом суровом месте, но сам он явно не стал таким же отвратительным и чёрстым, как все здешние обыватели. Или, по крайней мере, он представляется более деликатным, более нежным, более податливым.
Когда танцор подходит к столику Иззи, Иззи выжидающе наклоняется вперёд, слегка приоткрыв рот. Он смотрит на этого человека с явным почтением и держит себя в предвкушении. Он ждёт чего-то конкретного.
Танцор, который больше ни к кому в театре не прикасался, протягивает руку, и кончиком указательного пальца касается нижней губы Иззи, медленно проводя им вниз, прежде чем развернуться.
Люциус удивлённо хмурится и моргает, а Иззи выглядит так, словно только что увидел рай — губы всё ещё слегка приоткрыты, брови расслаблены, глаза прикрыты.
Какого хуя?
Иззи снова откидывается на спинку стула, ссутулившись, как будто внезапно обессилел, но в приятном смысле. Он закрывает глаза, склоняет голову, явно до сих пор наслаждаясь этим прикосновением. Но вскоре он снова выпрямляет спину. Иззи встаёт, поправляет галстук и — по-видимому, получив своё благословение — выходит из театра.
Глаза Люциуса широко раскрыты, а губы поджаты, когда он пытается разгадать смысл этого короткого, но неожиданного взаимодействия.
Что, блять, это была за хуйня?
