Вот как сложно жить

Неожиданный стук в дверь нарушил их тихую идиллию. Сакуре пришлось покинуть кабинет Хокагэ, предварительно собрав все документы. Высокий мужчина лет тридцати семи вошёл в комнату так, будто ничего не произошло, и сразу заговорил с Наруто. Но слова собеседника не имели значения: мысли Хокагэ были заняты только одним — его жена наконец пошла на поправку. Первая мысль, что мелькнула в голове, — рассказать детям. Но как они отреагируют, узнав, что отец скрывал почти два месяца правду о том, что их мать неудачно выполнила миссию и оказалась в коме? Боруто наверняка взбесится. Он и так злится на отца за недостаток внимания, а теперь получит ещё и предательство. Для него это будет выглядеть так, будто отец не доверяет. Тем более после того случая… когда Боруто лишил глаза одного из его близких друзей. Было видно, как он корит себя за потерю контроля, за то, что не смог защитить тех, кто дорог. За то, что он — никчёмный. Порой ему кажется, что жить больше незачем, что лучше уйти из этого мира. Но… что «но»? Всё, что у него было, уже забрали. Даже собственное тело теперь ему не принадлежит целиком — его приходится делить с чудовищем. И всё же… несмотря на то, что Момошики постоянно подталкивает его отдать тело и душу, в последнее время он ведёт себя удивительно спокойно. Если бы не это, Боруто давно бы сошёл с ума. Но в этом спокойствии таится другая угроза: теперь Ооцуцуки может являться перед глазами тогда, когда пожелает. Сначала Боруто спрашивал друзей, видят ли они его тоже, но те лишь смеялись, подшучивая, что он скоро окажется в комнате с мягкими стенами. Со временем он привык. Иногда даже было забавно наблюдать, как Момошики пристально слушает собеседника и понимающе кивает, будто и правда участвует в разговоре. Боруто едва сдерживал смех. Но однажды всё изменилось. Будто из него вырвали что-то важное, слишком ценное, и к этому Момошики не имел никакого отношения. Он закрылся. Перестал подпускать кого-либо к себе. Хотя… кто вообще мог бы помочь? Когда действительно плохо, окружающие лишь говорят: «всё пройдёт со временем». Но как бороться, если рядом нет того, кто поддержит? Люди начали сторониться его, и это давило. Но он привык и перестал показывать, что ему больно. Прошло немного времени — и случилось ещё одно: мать попала в больницу. И снова отец ничего не сказал. Хотя чего он ожидал? Сам Боруто не поверил, когда узнал, и поэтому решил не говорить Химавари. Дни тянулись. Его раздражало, что отец молчит, и однажды он всё же попытался поговорить с ним. В ответ получил удар. За что? За то, что хотел знать правду? Суть он понял: больше к отцу подходить не стоит. Втайне он навещал мать в больнице. С каждым днём ей становилось лучше, и как только появилась угроза быть раскрытым, он перестал туда ходить. После возвращения Хинаты домой жизнь постепенно вошла в прежнее русло. Боруто снова стал молчаливым, замкнутым, ходил на миссии в одиночку. Общение со сверстниками почти сошло на нет. Люди уже не сторонятся его, но осадок остался. Удивительно, но Момошики всё это время не комментировал происходящее. И тогда Боруто понял: это затишье перед бурей. Однажды, сидя на вершине скалы Хокагэ, он услышал знакомый низкий шёпот у самого уха: — Хватит бороться за безысходность. Что держит тебя в этом мире? Разве ты не понял, что… — Заткнись, — резко перебил его Боруто. Голос прозвучал звонко и твёрдо. Он поднялся. Голова была опущена, но взгляд скользнул косо на собеседника, а затем он поднял глаза прямо на Момошики. — Я умру, — сказал он спокойно, но настойчиво. — И ты умрёшь вместе со мной. Тогда ты обретёшь свободу. В этих словах было столько решимости, что Момошики едва заметно усмехнулся. Для него это прозвучало скорее смешно, чем угрожающе. Скала под ногами казалась одновременно прочной и зыбкой, как будто сама земля колебалась под влиянием его мыслей. Ветер шептал, солнце горело, но всё это ощущалось второстепенным, словно мир вокруг — лишь декорация к его внутреннему аду. ─ Глупец, жизнь всего лишь короткий промежуток, и ты ничего не сможешь изменить… потому что тобой движет любовь. ─ слова падали, как клинки, пронзая грудь, оставляя после себя пустоту и холод. ─ Мне больше некого любить, ─ голос дрожал, но в нём не было слёз — только усталость. ─ Я забыл, что значит любить. Забыл, что значит быть любимым. О какой любви ты говоришь? Её нет. Она умерла вместе со мной тогда, когда меня бросили, когда предали. У меня больше нет смысла жить. И если уж мне суждено умереть… то я заберу тебя с собой. Я не знаю, что ждёт дальше за гранью, но я бы хотел, чтобы хотя бы ты… почувствовал то, что называют любовью. Момошики чуть склонил голову, его бледное лицо на миг смягчилось, но вскоре губы изогнулись в усмешке. ─ Ха-ха-ха… ─ смех был таким явственным, будто он звучал прямо в голове, вибрируя в висках. ─ Вот оно. Ты уже тонешь. Отчаяние сомкнулось над тобой, и ты не выберешься. Ты уверял, что моё предсказание ложь, что никогда не позволишь ему сбыться. Но посмотри на себя. ─ Ооцуцуки прищурился, его глаза блеснули. ─ Ты стоишь на обрыве и готовишься шагнуть вниз, наслаждаясь последними секундами жизни. С неба падали первые капли. Сначала они мягко касались земли, оставляя тёмные пятна, но вскоре дождь набрал силу, смывая краски мира, превращая всё вокруг в бесконечную серую завесу. Волосы Боруто прилипли к лицу, тяжёлые пряди тянули вниз, а одежда, напитавшись влагой, холодно липла к коже, мешая дышать. Он опустил голову, плечи дрожали под натиском ветра. ─ Что такое, паршивец? ─ голос прозвучал с издёвкой. ─ Почему замолчал? ─ Полубог скрестил руки на груди, возвышаясь над ним. И тогда его сломало. Слёзы вперемешку с дождём стекали по лицу, пальцы вцепились в мокрую землю, царапая её до боли. Колени погрузились в грязь, будто сам мир пытался утянуть его вниз. ─ Я всего лишь хочу любить… и быть любимым… ─ слова сорвались с губ, смешавшись с рыданием. Момошики шагнул ближе. Его силуэт нависал, словно тень. Обойдя вокруг, он остановился за спиной. Его дыхание — тёплое, липкое, невыносимо близкое — коснулось уха. Рука легла на плечо, затем скользнула вниз по руке, замерев на запястье. ─ Хочешь, я буду тебя любить?.. ─ шёпот обволакивал, как яд. ─ Хочешь, я сделаю тебя счастливым? Лишь пожелай… и я по твоему же приказу буду жадно вжимать тебя в постель. Буду оставлять алые отметины на твоей коже. Только скажи — и я буду любить тебя хоть каждый день. Сердце Боруто забилось в груди с такой силой, будто хотело вырваться наружу. Лицо пылало, дыхание сбилось, в голове царил хаос. Он зажмурился, чувствуя, как мир рушится вокруг. Сердце билось так, что отдавало в виски. Дыхание сбивалось, щёки пылали, мир кружился. Он зажмурился… И тут. Мир разорвался. Гул смеха треснул, словно стекло, разлетаясь осколками. Дождь исчез — но капли ещё были на коже. Тьма смялась внутрь себя, и вместо неё резанул ослепительный свет. …Боруто распахнул глаза. Перед ним был не Момошики, не дождь, не грязь. Потолок комнаты. Светлые полосы рассвета на стенах. Тепло, тишина. Он дёрнулся, хватая воздух, будто тонул. Сердце всё ещё колотилось, руки дрожали. Он посмотрел на ладони — чистые. Ни грязи, ни крови. Только дрожь. Только тогда пришло осознание. Это был всего лишь сон. Больной, жестокий… и пугающе сладкий сон.