Вот как сложно жить

Боруто проснулся с тяжёлым дыханием, будто его только что вытащили из глубины. Долго сидел на краю кровати, прижимая ладонь к груди. Сердце билось так сильно, что казалось — ещё чуть-чуть, и пробьёт рёбра, вырвется наружу. В висках всё ещё гулко отдавался смех. Чужой. Тягучий. Бархатный. Он будто звучал рядом, хотя в комнате было слишком тихо. Узкая полоска солнечного света пробивалась сквозь щель в занавеске, но от её тепла становилось только холоднее. Парень опустил взгляд — на запястье, там, где во сне его держала рука. Кровь застыла. Кожа была красной, будто кто-то действительно сжал его. Узкий, бледно-алый след, который невозможно было объяснить. — Чёрт… — выдохнул он. Голос предательски дрогнул. Боруто резко вскочил, шагнул к окну и рывком распахнул занавеску. Солнечный свет ударил в глаза, ослепив. Но за этой ослепительной яркостью он услышал другое — тихий, почти неразличимый звук. Шум дождя. Он вгляделся в улицу. Чистое голубое небо, ни облачка. Но в ушах всё ещё слышался стук капель, тяжёлых, как во сне. — …Это не сон? — губы едва шевелились. Он резко выдохнул и закрыл глаза. Но вместо темноты вспыхнуло лицо: бледное, с прищуром и лёгкой хищной усмешкой. «Хочешь, я буду тебя любить?..» — эхом, еле слышно, будто шёпот внутри черепа. Боруто отшатнулся, споткнулся и опёрся на стол, чтобы не упасть. Дыхание стало рваным, в груди теснилось, в горле стоял ком. Это был всего лишь сон, он пытался повторять себе снова и снова. Но красный след на запястье жёг кожу, как доказательство. Мир вокруг плыл, затем темнел. Дышать становилось всё труднее. Нужно было остудить себя. Душ. Он сорвался с места, схватил полотенце и одежду, и быстрым шагом — почти бегом — вошёл в ванную, щёлкнув замком. Одежда слетела с него поспешно, словно обжигала. Через несколько минут он уже стоял под душем, упираясь ладонями в холодную плитку. Горячая вода стекала по волосам и телу, но вместо облегчения становилось хуже. Воздуха всё так же не хватало. Дыхание чужое, обжигающе-близкое, будто бродило по коже. К голове приливал жар. Запястье, где остался след, пульсировало, покалывало, заставляя руку вздрагивать. Ноги дрожали. Он осел вниз, прислонился спиной к стене, тяжело дыша. Но легче не стало. Наоборот. «Я буду жадно вжимать тебя в постель…» — голоса не было, но слова звучали прямо внутри. Он отвернул голову, прижимая ладонь к губам, будто мог сдержать дрожь. Но прикосновения становились всё отчётливее. Губы на коже. Поцелуи. Пальцы, скользящие по коленям, всё выше и выше. Тело горело. Было невозможно дышать, но и невозможно оттолкнуть это. С каждой секундой всё больше казалось, что он плавится в этом наваждении. Глаза закатились от жара и стыда. И в полной темноте он увидел силуэт. Момошики. Его руки, его губы. Он касался так, будто не нужно было разрешение. Будто тело уже принадлежало ему. Боруто хотел оттолкнуть, хотел прекратить. Но вместо этого его пальцы сомкнулись на чужой шее, притянули ближе. Поцелуй оказался влажным, жадным. Языки переплелись, ноги сами обвились вокруг его бёдер. Мир вокруг замер. Воздух исчез. Был только он. Рука божества скользнула к бедру, ниже… Стук в дверь. — Эй, ты там долго? — раздражённый голос вернул его в реальность. Боруто вздрогнул, резко вынырнув. Паника накрыла его. Он вслепую схватил полотенце, вытерся, натянул одежду и выбежал из ванной. Каваки остался стоять в коридоре с вопросительным видом. Боруто захлопнул дверь своей комнаты, прижался к ней спиной и сполз вниз, тяжело дыша. — Что это… что это, блядь, было?.. — шёпот дрожал. Он вспоминал. Он возбуждался от прикосновений Момошики. Его трясло. В памяти всё ещё были жаркие поцелуи, ощущение чужих рук на коже. Не может быть. Парень вскочил, бросился к столу, схватил маленькое зеркальце. Когда поднял его — сердце ушло в пятки. Шея. Красные следы. Чёткие, болезненно-реальные. — Что за хрень… — прошептал он, пальцами пытаясь стереть отметины. Бесполезно. Схватив ветровку, он застегнул её до самого горла. Ненавидел носить так, но выбора не было. Через двадцать минут он уже бродил по Конохе, пытаясь найти того, кто мог бы объяснить хоть что-то. Час поисков оказался напрасным. Тогда ноги сами привели его на тренировочное поле. И там — он заметил фигуру, которая могла знать ответы. Какаши-сенсей. Боруто поспешил к нему. — Здравствуйте, Какаши-сенсей! — голос прозвучал громко, даже слишком. Мужчина обернулся, слегка прищурив глаз. — Привет, Боруто. Что-то хотел? — его тон был спокойный, монотонный. Блондин запнулся, сжал кулаки. — Мне… мне нужно с вами поговорить. О важном. Какаши, заметив лёгкий румянец на его лице, тяжело вздохнул и сказал прямо: — Извини, но ты мне не нравишься. Да и я тебе в отцы гожусь. — Ч-что?! — Боруто застыл в немом шоке. — Вы… вы не так поняли! — Разве? — в голосе Какаши мелькнула тень усмешки. — Мне помощь нужна, а вы тут… такое… — Боруто густо покраснел. — Я не об этом! — Ну, пойдём. Расскажешь, — равнодушно кивнул тот и направился к лесу. Минутами позже они сидели на скамье в тени. — Значит, — начал Какаши, прищурившись, — ты хочешь узнать… нормально ли возбуждаться от ласки, даже если человек тебе не нравится? Боруто напрягся, лицо вспыхнуло алым. — Д-да. Всё именно так. Какаши бросил на него внимательный взгляд и заметил, как воротник ветровки до самого горла прячет свежие красные следы. — Получается, кто-то тебя трогал, а ты возбудился? — уточнил он. — Наверное… — тихо ответил тот, отводя взгляд. — Но я даже не хотел этого… Какаши молча потер подбородок. Ситуация была слишком странной, но парень выглядел растерянным и напуганным. — Это нормально, — наконец сказал он. — Тело реагирует само, независимо от головы. Ничего стыдного. Боруто вздрогнул. — Но… но этот человек мне неприятен! — А всё равно было не противно, так? — спокойно парировал Какаши. — Вот и задумайся об этом. Он поднялся, махнул рукой и ушёл, оставив Боруто сидеть на скамье. Не противно… Эти слова не выходили из головы. Они тянули за собой новые мысли. И ни одна из них не нравилась ему. *** Боруто сидел на скамье, уткнувшись ладонями в колени. Слова Какаши эхом крутились в голове. «А всё равно было не противно, так?» Он пытался спорить сам с собой. Уговаривал, что это мерзко, что всё — лишь наваждение, обман. Но тело помнило каждое прикосновение. Каждую искру жара, каждую волну сладкого стыда. И от этих воспоминаний у него снова закружилась голова. Было ли это насилием? Или искушением? Он не знал. И всё же в глубине души теплилось признание: в ту секунду, когда он притянул его сам, когда их губы слились в поцелуе, — это был его выбор. Пусть и неосознанный. Пусть и во сне. Боруто провёл рукой по шее, где прятались следы. Красные отметины пульсировали, будто чья-то метка. Будто его пометили. Он зажмурился, поднял голову к небу. Голубое, ясное. Ничего общего с дождём, который он слышал в ушах. Но где-то глубже, на границе сна и яви, он чувствовал его присутствие. Холодное, но обжигающее. — Момошики… — имя само сорвалось с губ, почти беззвучно. И в тот же миг его пальцы дрогнули. По коже пробежал ток — словно невидимая рука снова скользнула по нему, обещая больше. «Ты будешь моим. Не потому, что я заберу тебя силой… А потому что ты сам придёшь.» Боруто открыл глаза, тяжело дыша. Его губы дрожали, но сердце билось уже не от страха. Оно билось… в ожидании. Обречённость. Притяжение. Жажда. Он знал, что это только начало. Что каждую ночь Момошики будет приходить к нему — во сне, в мыслях, в дыхании, в следах на коже. И однажды Боруто перестанет сопротивляться. Однажды он протянет руку сам.