Гнилое яблоко

***

      Морская синева простиралась до самого горизонта, отражаясь в застекленелых глазах Джона. Сидя с подобранными коленями почти у самой кромки, он провел здесь в безмолвии почти целый час. Пальцы ещё со вчерашнего дня чуть покалывало и отогреть их не получалось. Хотя он и не пробовал. Это напоминало о вчерашнем дне. О первой встрече с братьями Лиман. О том, какие у Филипа мягкие ладони… Хотя даже сравнить ему было и не с чем. Воспоминание вызывало табун стыдливых мурашек. Ведь даже при самых неприятных разговорах Джон не позволял себе уходить. Но тогда он просто сбежал. Сбежал, соврав что-то про помощь отцу в церкви, оставив всех у Петра. А придя домой всё никак не мог отделаться от щекочущих мурашек в груди. Таких одновременно странных, тревожных и приятных. Думал, что простудился, пока сидел у сифонящего окна. От чего впервые не пошёл на службу. Отец возмущаться не стал, лишь принёс отвар и уходя помолился за его здоровье, оставив сына в покое. Но и утром сильно лучше не стало. Тремор в груди поутих, но так и остался. А услышав от отца горделивый пересказ, он только возрос. Филип, вновь придя на утреннюю службу и не обнаружив там Джона, позволил себе потревожить пастора расспросами о его сыне. Спрашивал о самочувствии, здоровье, всё не переставая говорить, что без него хор слышится совершенно не так. К щекам прилила кровь. Его похвалили. По пересказу отца, чуть ли не восхищались его пением. Впервые за всю прожитую жизнь, чужой человек похвалил его. Не стал косо смотреть. Или как некоторые вообще не замечать. Это непривычно, ново для понимания Джона, но из-за этого было так приятно думать об этом снова и снова. Это странное чувство, неописуемое словами, пугало. Но и заставляло сильнее в него погружаться. Вышагивая путь, за пределами жилых улиц, Джон всё оглядывался. Тропа тихая, безлюдная, но ещё детский страх, заставлял быть настороже. Хотя, будь он даже на людной площади, от хулиганов его никто бы не защитил. Только Петр, но и тот, встретив братьев Лиман, стал проводить с ними больше времени. Даже сегодня, в их условный час, Петр опоздал, прибежав позже Джона. Лишь проводил друга до скалы и в скором времени ушёл, долго извиняясь. Он пообещал Милану показать яблочный сад. Джон не обижался. Понимал, что скоро всё вернётся на круги своя. Хотел в это верить. Дома сменялись друг за другом, пока не появилась знакомая черепичная крыша. В садике на заднем дворе сидела девушка. Анна Леонхард — единственная подруга Джона и Петра, если её так можно назвать. Ведь оба понимали, почему она так добра к ним. Всего несколько лет назад, увидев как над ней издевались другие дети, Петр, со всем присущим ему рвением и героичностью, побежал на хулиганов, оставив Джона в немом страхе стоять за углом. Но и он не смог просто стоять. От чего оба и получили много синяков. Анна плакала, то ли от страха, то ли от стыда, ведь всем детям запрещали даже говорить с городскими чудиками. А тут именно они спасли её от тех, кто это и говорил. Была ли Анна удивлена? Бесспорно. Но ещё сильнее её удивило то, что Петр без всяких обид на мир, присущим детям их лет, протянул ей руку помощи. Оттолкнула ли она её? Нет. Приняла и пропала в сети коварного чувства. Влюбилась. И по сей день, даже смирившись с безответностью, была верная этому.       Услышав шуршание травы, девушка вскинула голову к пришедшему, а кошка, что ластилась об её ноги, убежала. Анна была красива: такая же светлая кожей, с чуть клюющим носом и очень длинными светлыми волосами. Такая же внешне, но другая внутри. Живая, с чистыми глазами, цвета глубокой морской синевы. От промелькнувшей мысли Джон затряс головой. — Здравствуй. — Анна подходит к забору, облокачиваясь на проем скрипящей калитки. Ближе стало видно как исхудало её лицо, а слизистая глаз раздражена. Голые стопы шлёпали по земле. — Опять без обуви. — Мне всё натирает, а мозоли не заживают долго. — От этого ведь и болеешь наверное. — Может, — пожимает она плечами. — Но без толку всё: травы не помогают, а с казнью лекаря теперь и не знаю, что делать. Джон виновато сникает, вспомнив казнь старухи Герты. Не он виноват в этом исходе, но именно он отсрочил его. Стоит ли считать это личной заслугой? Может страшной ошибкой? Нужно ли сожалеть об этом, если он делал это ради Анны? Ведь она и её семья до сих пор живы благодаря умершей. — Как чувствуешь себя? — Слабость всё не проходит и жажда мучает часто, но чувствуют себя нормально. — А родители? — Да… Также… Девушка сникла, сжалась, неосознанно шагнув чуть назад. Прежнего спокойствия более не слышалось в её голосе. Даже стараясь этого не выдавать, всё было понятно. Боится. — Анна? — Я не знаю, Джон, — Анна сильнее кутается в накидку, хотя ветра не было. Её подрагивающие пальцы мяли край ткани. — Не знаю, кому могу довериться. — Тебя кто-то обидел? Опять Брунс пристаёт? — Нет… — От протянутой руки девушка снова качнулась назад. — Мама. Она… — слова были еле слышны и казалось, Анна говорила через силу. — Мама снова будто замертво упала. Я её чаем сладким отпоила и вроде лучше стало. Но… — почти шепчет она, озираясь по сторонам и сжимаясь в плечах. — Страшно мне. Боюсь, что в следующий раз чай не поможет. Она так тряслась… — Всё будет хорошо, — все же дотронувшись до плеч, говорит Джон, но сам в эти слова он верил с трудом. Руками он чувствовал насколько девушка напряжена. — Я найду вам лекаря и… — А вдруг и я так упаду и не встану больше? Или отец? Мы же без него не выживем… Или… — Анна. Девушка будто не слышит, продолжая тихо говорить, всё сильнее бледнея. — Если это у людей на виду случиться? — Анна закрывает рот ладонью, с ужасом смотря на Джона. — Нас же всех под суд отправят… — Не отправят. Я не позволю. — Слова рождаются вместе с чувством омерзительного зародыша страха в теле. — Один раз отец ко мне прислушался и в другой я от него не отстану. Я клянусь, что буду до конца отстаивать ваше оправдание, если такое случится. Анна хмурится, но натягивает улыбку от которой только одно название и было. — Не обещай того в чем сомневаешься. И пожалуйста, не говори об этом никому. И пастору. Если он сам спросит, я расскажу, но пока… Не надо. Солнце вышло из-за облака, заставляя её, будто серебром украшенные, ресницы блестеть. Красиво. Анна вскинула голову к небу. Дорога ли была она Джону? Бесспорно. Любил ли он её? Возможно, когда-то в прошлом, да. Но всегда знал, что это будет не взаимно, от чего и не позволял себе дальше уходить в чувства. Но остатки их заставили юношу игнорировать солнце, оставляя глаза на девичьем лице. Что-то в нём изменилось. — У тебя… — Начинает Джон, пальцами касаясь собственной щеки. Анна, сначала не понимая, хмурясь, также дотронулась до своей. А после смущённо склонила голову к груди. — Да. Веснушки от солнца появились. У Филипа тоже есть веснушки…

***

      Пламя свечи танцевало в полумраке комнаты. Помимо еле заметного, от сосредоточения, дыхания, звучало шкрябание пера о бугристую бумагу. С небывалым сосредоточением юноша выводил каждую букву в каллиграфических прописях, день ото дня совершенствуясь в этом искусстве. Закончив с последней строкой прописей, Джон, не заметив, задержал дыхание, довольно рассматривая итог часового труда. Ещё плохо впитавшиеся чернила блестели от рядом стоящего подсвечника. — Джон! Рука с пером дёрнулась, сбрасывая с острия жирную каплю. Чёрная уродливая клякса быстро растеклась на бумаге, убивая родившуюся годность полностью. Лист, как и рядом лежащий, испорчен. Настроение тоже. На вновь прозвучавший зов, Джон плёлся удручённый, убрав принадлежности в стол. На письменном столе отца кипой лежали пергаменты с текстами старых, уже изживших свой срок, церковных книг, что Якоб бережно переписывает в ручную. Масляная лампа освещает комнату, отбрасывая тень силуэта на стену. Потревоженный в свободный час, отец скоро собирается, говоря с сыном через ширму. — Проведай семью Фишер. Я пообещал зайти проверить здоровье Киль. — Ты же знаешь как они ко мне относятся. Будет большой радостью если они меня на порог пустят после всего. — Знаю, но я должен отлучиться. — Что-то случилось? — Пока не знаю. — Якоб уже заторопился к выходу, зачёсывая платиновые волосы назад. — Но надеюсь, что нет. А к Фишерам сходи. Если не пустят в дом, то хотя бы побеспокойся о их состоянии. Возможно, я только к ночи вернусь. От тревоги по спине пробежали мурашки. Отца редко когда можно было увидеть таким. Спокойный внешне, но по глазам Джон видел всю напряжённость отца. — Отец, — Джон дёрнулся к почти ушедшему отцу. Страшная мысль родилась в голове. — Пришло донесение? Якоб молчал смотря на сына. Джону не нужно было слышать ответа, чтобы понять его. Но и верить не хотелось, что домысел оказался правдой. Руки вспотели с неприятным ощущением липкости сжимаясь в кулаки. — Как только я во всём разберусь, я расскажу тебе. Пока более сказать мне нечего. Прошу, проведи службу и закрой церковь после. И не жди меня. Хорошо? — Хорошо. Теплая ладонь погладила опущенную голову Джона. — Я очень рад, что у меня есть такой сын как ты. Поход в дом Фишеров увенчался лучшим итогом, который Джон мог предугадать. Вся тревога по пути к ним никак не хотела уходить, а только возрастала. В том доме его не ждут. Даже видеть рядом не делают, но мать Киль, к огромному удивлению пропустила его на порог. Косые и презрительные взгляды ощущались от остальной семьи до самого ухода, но хотя бы радовал тот факт, что брата Киль дома не было. Тогда бы исход был бы совершенно другим. Атмосфера в доме была невыносимо тяжёлой и скорбной. Киль лежала на смятой кровати, спрятав лицо в угол комнаты. Говорить она с ним не стала. Даже бранными словами не окрикнула. Казалось, она и вовсе не заметила его прихода, находясь мыслями в другом месте. Из-за видневшихся из-под рубашки позвонков, рождались мысли она и не ела с того дня. А неубранная тарелка с остывшим супом это подтвердила. Киль собственноручно гнала себя к концу, наплевав на состояние родных, что вместе с ней утопали в слезах по ночам. В какой-то момент Джон даже захотел того, чтобы она его обкричала, может даже побила. Хоть как-нибудь отреагировала. Так девушка не казалась бы живым мертвецом. Это бы доказало, что она всё ещё жива внутри. Сидя на каменной лестнице, Джон всё не мог отойти от этого состояния. Возвращаться в пустой домой не хотелось. Он ждал Петра, но того не оказалось дома; он был до неприятного пуст. На улице никого, от чего он не сразу понял, что кто-то загородил его от вечернего солнца. — Привет. Глубокий голос заставил тело дёрнуться и вскинуть голову так, что сухожилия заныли. Филип. Джон тут же встал, начав отряхивать одежду. Голос самовольно решил, что пропасть сейчас самое лучшее время, от чего вместо слов прозвучал кашель и невнятное бормотание. Теперь Джон чувствовал себя ещё более неуютно. Также хрипло извинившись он направился к калитке, огибая удивлённого блондина. Не такой реакции ожидал Филип. — Стой! — Слышится за спиной голос. — Подожди пожалуйста! Я не отвлеку надолго. Возможность заговорить с ним упускать Джону не хочется, но его постоянно поедают сомнения. Необоснованные, но очень крепкие. Он не привык, что к нему могут обратиться без надобности. Не привык, что к нему могут относиться так… нормально. Без причины. В горле пересохло. Но Джон разворачивается, спрятав вспотевшие ладони за спину. Филип выглядит озадачено, но улыбку с лица не убирает. Яркая. Взгляд сразу цепляется за неё. — Да? —… Привет. — Здравствуй. Филип мнётся, играя с пальцами рук. — Как… твоё здоровье? — Что? — Тебя вчера на службе не было. Пастор сказал, что ты приболел. Вот я и беспокоюсь. Филип смотрел из-под бровей, не переставая теребить пальцы. Улыбка всё также присутствовала на лице. И Джон не мог понять, какую подоплёку скрывает его вопрос. Он выглядел слишком искренне. Слишком невинно, моргая золотыми ресницами в ожидании ответа. Который так и не появлялся. Джон так и замер, вскинув брови и приоткрыв рот от услышанного. Медленно приходило ощущение тепла. Сначала где-то в груди, а полом и на лице. Нос самовольно дёрнулся. — Я… — засипел Джон. Пришлось прокашляться. — Хорошо. Теперь хорошо. — Так это же отлично! — Улыбка растянулась сильнее, хотя казалось, куда ещё, но от неё у глаз появились очаровательные морщинки. — Наверное. Филип снова замолчал. Разговор никак не хотел продолжаться, но оба всё стояли в ожидании чего-то. — Если тебя что-то беспокоит, то лучше обратись к моему отцу. Он проводит личные проповеди с желающими. Я не так в этом хорош. — Нет, я не для этого… Просто. Скажи, пожалуйста. Петр рассказал мне, что ты на звёзды любишь смотреть. И я… Я могу спросить, где ты на них смотришь? Я соскучился по ним, но в городе света много и неба не видно вообще, да и одному за пределы выходить мне не хочется. С каждым сказанным словом Филип говорил всё тише, будто не про звёзды спрашивал, а рассказывал какую-то стыдливую историю. —… С утёса. Петр знает где это, можешь его попросить. Думаю, но не откажет. — Да, но… Я с тобой хотел. Тепло в груди зашевелилось, как вспорхнувшая бабочка, порождая других, подобных себе также родиться и начать щекотать грудину. Непонятное чувство как и устрашало, так и восхищало Джона. Это страх? Или же что-то другое, ещё неизведанное? Нос вновь дёрнулся. — Со мной? — Указывает Джон на себя, с явным удивлением. — Почему? — Не знаю. Просто хочу с тобой пойти. — Филип робко ожидал ответа, всё не переставая наивно улыбаться. Вдруг ойкнул, — если только тебе не в тягость будет. В церкви наверняка полно работы. Джон как контуженный стоял, в упор смотря на собеседника, пока в голове звенели колокола. Одна его часть всё вопила: «зачем ему это? В чём подвох?» волной накрывая только посаженное семя доверия. Вторая уже давно согласилась и смиренно затихла под волнами, укрывая семечко, оставив выбор за самим Джоном. — Так… — Ты придёшь на вечернюю службу? — на выдохе говорит Джон. — Да. — Тогда… Нужно смотреть, не будет ли облаков ночью. Я… отведу тебя к утёсу. Улыбка Филипа безбожно колола сердце.

***

      Отец, как и прогнозировал, не вернулся ко службе и даже после неё. Джон пробирался сквозь высокую траву, просматривая небо; не было ни одного облака. Он бы и рад и не рад этому. Прошитый вязанной подкладкой кафтан чуть давил в плечах, когда Джон кутался в него сильнее. Ночи совсем холодными стали, а у воды будет ещё хуже. Сзади слышалось шуршание травы и сбитое дыхание. Филип радостный, заинтригованный плёлся позади, иногда запинаясь об тугую траву и муравейники, каждый раз просил Джона не волноваться об этом. Но тот будто забывал это и разворачивался каждый раз как слышал айканье за спиной. — Спасибо тебе большое. — Дыхание сбитое, но в словах Филипа слышалась улыбка. — Пока не за что благодарить, все облака могут быть над водой. — Всё равно. Ты же не отказал мне, уже за это я очень благодарен. Снова послышалось копошение и вскрик. Развернувшись, Джон не нашёл Филипа. Заметил лишь клочок барахтающейся травы, тут же поспешив к ней. И оказался правым, когда увидел руку и золотую макушку. Помогая подняться Джон и сам чуть было не упал из-за муравейника, а найдя для обоих устойчивое положение, почувствовал как чужая рука сильнее сжала его под локтем. Вскинув удивлённый взгляд с рук на Филипа, Джон замер, пропуская удар сердца. Близко, но казалось для голубоглазого это расстояние не было неудобным; он всё также улыбался наблюдая во все глаза за действиями нового знакомого. — Давай так пойдём? А то боюсь я все ноги переломаю. Нос дёрнулся, а руки предательски задрожали так, что не заметить этого было нельзя. — Прости, мне не стоило? — Ничего, это от холода, — Врёт Джон, поймав чужую руку. — Давай. Он помещает её обратно под локоть, сразу чувствуя как та умещается удобнее и сжимается крепче. Что-то незыблемое пробегает по телу от этого, порождая странные мысли: у Филипа маленькие руки. Меньше и короче чем у Джона, от чего те были еле видны из-под его кафтана; свой Филип забыл. И выглядело это до тремора очаровательно, но признаваться в этом было страшно. Как и в том, что Филип мило поджимал нос от улыбки. Пройдя поле и зайдя в лес, где дорога хоть и была тёмной, но ровной, руки оба так не расплели. Луна, пробираясь сквозь ветки, в достаточной мере освещала путь. Но Джон уже по ощутимому запаху соли знал, что они уже близко. Филип, видимо тоже почуял его и начал в нетерпении ёрзать и вертеть головой. Но стоило стволам пропасть, открывая весь вид для глаз, он замер. Огромное беспросветно чёрное небо простиралось до горизонта сливаясь с водой, в которой отражались блики полной луны. Ни одного облака не закрывало звёздного неба, позволяя видеть все созвездия как на ладони. Даже Джон остановился, впервые видя небо Аствурфа таким ясным. Луна казалась неестественно огромной и яркой, слепя сиянием глаза. Будто из своего серого и тучного города Джон нашёл выход в сказку наяву. Чувство, как тепло чужих рук пропадает, неприятно отзывается в теле, что стало тянуться к нему само. — Будь аккуратнее, край осыпается. — Беспокоится Джон, рефлекторно потянувшись к Филипу. — Это нечто. Просто невероятно. В шаге от Джона валялся массивный сруб, которым он пользовался как лавкой. Кора была местами протёрта, от того как часто он сюда приходил. Филип же застыл стоя недалеко от края со сложенными, как для молитвы, руками и разглядывал небо с небывалым восторгом, почти детским. Не заметив того, улыбка сама появилась на лице Джона от этой картины. — Боже… Ты видишь? — Филип раскрыв рот, пальцем показывал на небо. — Да, сегодня небо прекрасно. — Да нет же, скульптор! — Восторгается Филип. Но видя непонимание в глазах Джона, почти падает рядом на сруб и ещё яростнее начинает тыкать в небо. — Скульптор — это созвездие. Оно похоже на рыболовный крючок из четырёх звёзд. Видишь? — Ты умнеешь различать созвездия? — Конечно! Меня брат учил, — Филип горделиво вздергивает нос при ответе. — Кристофер мореплаватель и в звёздах ориентируется лучше чем в родном городе. — У тебя есть ещё один брат? — Джон нагибается чуть ниже внимательно слушая блондина, собирая рубашку складками под тесным кафтаном. — И две сестры. Семья у нас большая, а Кристофер самый старший из нас. Он в море пошёл чтобы семью прокормить когда отец ноги лишился, а потом и привык к жизни на палубе. Он в Хавен через пару дней прибудет, а мы с Миланом его встречать едем. Кристофер конечно по пыхтит сначала, но я то точно знаю, что он обрадуется. — Речь Филипа была быстрой и живой, то рукой что-то покажет, то телом качнётся, от чего его заминка показалась неестественной для него. — По крайней мере, надеюсь на это… — Почему ты в этом сомневаешься? — Ну… — Филип фыркает, не то посмеиваясь, не то от промелькнувшей раздосадованности. — Брат сильно опекает всех нас. Очень дорожит семьёй, многое беря на себя. Невольно Джон начал сравнивать Кристофера с Петром. Роль старшего брата всегда проглядывалась в действиях Петра, по отношению к Джону. Излишняя забота, опека, нежелание отпускать. И при всём этом огромная поддержка и ощущение защиты. — Думаю, я могу тебя понять. — У тебя есть брат? Кроме пастора Якоба я никого не видел из твоей семьи. И так сидя согнувшись рыболовным крючком, Джон сильнее сжимается, подбирая колени руками. Внизу тихо волны бились о скалы вместе с ветром заполняя тишину. — Не знаю, но братом для меня всегда был Петр. В детстве и шагу не давал от себя сделать. Всё боялся, что… я со своим везением куда-нибудь попаду. — Не знаешь? — Цепляется Филип за неосознанно сказанную фразу. Джон тушуется, не понимая как это вырвалось. Расслабился? — Думаю, видно, что мы с отцом не похожи. — Я тоже на своего не похож. Братья говорят я весь в мать. Милан же, наоборот, с отцом как две капли. Родство не всегда внешне видно. — Да, но… мы и по крови не родны. Зачем? Зачем Джон говорит об этом? Ему не ясно совершенно, но слова сами вырываются из горла. Горестно было даже думать о том, что единственные дорогие ему люди были не родны ему по крови. Даже не зная, какого это иметь родных, он всегда желал этого. От чего завидовал Киль. Их ненависть к Джону, никак не отменяла того, что их семья была чуть ли не эталоном семейных уз для юноши. Большая, крепкая и тёплая в среди своих и яростная с теми, кто был для них врагом. «Кровь за кровь» — наверное лучшее, что может их описать. Наивно грезил, что его семья придёт за ним, что его ищут, даже спустя столько лет. Джон хотел хотя бы узнать, почему они оставили его. Почему бросили его там, где таких как его с Петром считали проклятыми. А знали ли они вообще об этом? Знали ли на что обрекают младенца? Если бы не отец с Петром, Джон бы не вынес этого. — Разве это важно? — В смысле? – Интересуется Джон, вынырнув из раздумий. — Ну… Я вижу как вы относитесь друг к другу. Может со стороны это заметно сильнее, но вы похожи. Движениями, речью, как пастор бровью дёргаешь когда что-то не так. — Разве? Да и при чём тут это? — Как же при чём? Ты ровняешься на него. — Конечно ровняюсь. — Ну? — Филип разводит руками, думая, что ответ очевиден. Джон молчит. — Не понимаешь? Джон качает головой, смущённо сжав губы. Было видно как сильно Филип старается объяснить свою мысль, но слова никак не находись. Всё ёрзает на бревне в раздумьях перебирая пальцами по ноге. — Прости… Но мне кажется не кровная связь в семья главная. Главная душевная. Без неё никакая семья настоящей не будет. Я видел как братья намеренно обрекали друг друга на смерть и как друзья друг ради друга жизнью рисковали. Если бы одно кровное родство делало семью семьёй всё было бы намного проще. «Глупости» думает Джон, пытаясь себя в этом уверить. Но всё вспоминает как отец выхаживал его по несколько дней, почти не спав, когда Джон ребёнком заболевал. Как отдавал свою еду когда они ещё не жили как сейчас. Якоб вырастил и воспитал чужого ребёнка, сделав его своим преемником. Сделав его собственным сыном. Филип же про это говорил? — Прости, — тянет Филип, заметив как Джон изменился в лице. — Я наверное глупость какую-то сказал. — Не глупость. Просто, такое тяжело понять сразу. Спасибо. — Джон поднял на Филипа взгляд, прекратив буравить глазами траву. Блондин ссутулился, чувствуя укол совести за поднятую тему, но слова Джон успокоили его. — На какое созвездие ты показывал? Филип много говорит, скачет с темы на тему, не позволяя заскучать, не забывая показывать Джону новые созвездия. От чего-то красота неба стала интересовать Джона всё меньше и меньше. Пока он и вовсе перестал на него смотреть, даже не заметив ухода луны.

***

      На старенькой кухне ютились двое. Зелёные ставни по обыкновению закрыты и не пропускают ни света, ни чужих взглядов в дом. Петр деловито расхаживал от стола к столу, всё ставя новые чашки и выпечку, что Милан принес утром из пекарни на углу. Утро раннее и обычно Петр в это время крепко спал, но несколько раз встав, чтобы проводить Филиппа на службу, просто привык. Струной вытягивается, чтобы достать до верхних полок, в поиске заварки. Всё копошится с чаем, пока не чувствует прикосновения чужих пальцев на нагой талии. Привычка спать и ходить дома без верха, была единственным с чем Петр боролся первые дни пребывания в его доме гостей, но по итогу всё равно стал скидывать рубахи как только дверь закрывалась. И, видимо, Милану эта привычка была особо по душе, раз но не скрывая тот разглядывал его. А при удобных моментах и трогал. Как сейчас. — У меня под рукой чайник с кипятком, — шепчет Петр. Обернуться он не смеет. — Это значит, мне нужно остановиться? Грудь прижалась к медовой спине. — Это значит, что я чуть не обжёгся. Медленно ведя пальцами неотрывно по коже, от лопаток до запястья, Милан забирает чай, отставляя его на стол и вновь беря медовую ладонь в свою. Ухо обдало жаром, от тихого «прости». Как же красиво это смотрелось в глазах Милана, что уместил подбородок на чужом плече. Рука Милана бледная, почти молочная, пронизанная лозой голубых вен и с чуть покрасневшими костяшками пальцев. Сухая и чуть мозолистая из-за вожжей. У Петра запястья тонкие и кожей руки мягкие, несмотря на частый ручной труд. Вен не видно, а цветом кожа напоминала тёмный густой мёд. — Ты когда-нибудь пробовал молоко с мёдом? — на шёпот Петр лишь головой чуть качает. — Попробуй. Это прекрасное сочетание. Чёлка Петра щекотала скулу, когда тот виском припал к чужому. Уже полностью упав спиной на Милана, он сам стал рассматривать переплетённые руки. Сжимая и разжимая пальцы, гладя чужие костяшки, как бы играясь с ними. — И правда. Прекрасное сочетание. У виска слышится смешок. Милан, пользуясь небольшой разницей в росте, носом зарылся в угольные волосы чуть выше уха. Такие разные. Но оба привыкшие брать ответственность за близких на себя, быть для них старшими и ведомыми в не зависимости от собственного желания. И лишь друг с другом они могли снять с себя эту собственноручно вогружённую обязанность. Рядом друг с другом спокойно. Спокойно и так приятно просто стоять в полумраке кухни, ощущая кожей тепло прикосновений и опаляющего дыхания. Так спокойно и так правильно. Но только для них это было правильным. Их обоюдное согласие и желание для всего остального мира было смертным грехом, за которое казнь была бы самым гуманным наказанием. — Поехали с нами… — поцелуи рассыпались от виска до щеки, опаляя кожу дыханием. Милан как кот носом тычется и трётся щекоча Петра. — Знаешь же, что не смогу. Как ты Филипа не сможешь оставить, так и я Джона. — И будешь до конца держаться за него теперь? Оставаться в тени и делать вид, что это ты ему нужен, а не он тебе? — Он у меня один остался. — Но не ты у него. — Слова теряются в плече, когда Милан жмётся ближе, укрываясь в изгибе шеи. — Я не хочу уезжать, зная, что ты останешься тут один против всех. Не хочу… Не такая судьба должна быть у тебя. Ты достоин лучшего. — Это ты про себя? — смеётся Перт против воли, не зная почему в груди от слов так давит. — Хотелось бы мне, чтобы это было так. Петр разворачивается, перекладывая руки на чужие плечи. Улыбается не то, нахально, не то дразня, но оба понимают, что за ней кроется страх. Осознание фатальной ошибки, которая намертво связала их. Так нельзя было поступать, но разве сердцу объяснить, что потом будет больнее? Улыбка медленно сползает, подрагивая в уголках, пока пальцы обводят бордовые следы лопнувших капилляров на молочной шее. У Милана адамово яблоко формой выпуклого сердца. У Петра наоборот, впалое, но так же украшено следами, длинной лозой оплетающей шею, плечи и грудь. Как пазлы намертво склеенные душой и телом. Уже открывая рот, чтобы что-то сказать, Петр останавливается, слыша лай со стороны заднего дворика. Настойчивый и громкий, и не будь сейчас время утренней службы, уже бы нашлись недовольные этим. Нехотя оба иду на лай. Петр набрасывает рубаху и только открыв дверь, ему в ноги бросается чёрный комок шерсти. Лохматый пёс, что был дворнягой, очень походил на аффенпинчера: маленький, патлатый, полностью чёрный, с круглой мордой. Он кругами носился у ног Петра, озадаченного смотрящего на это. — Привет, Лохмач. — Петр садится на колено, пытаясь руками поймать шерстяной вихрь, но только он опускается, пёс убегает на улицу, продолжая лаять. — Чего ты такой громкий сегодня? — Лохмач? У тебя явно проблема с фантазией. — Явно получше чем у тебя. Сам то назвал лошадь Гауль. — Не начинай, — смеётся Милан выходя следом. Лохмач лает, кругами бегая то к Петру, то обратно во двор, будто ведя куда-то. — Ты разве не разрывал стойло? — Конечно я… — начинает уверенно Перт, поднимая взгляд на стойло, к которому уже подбежал Лохмач. Дверь была открыта настежь. Выругавшись, оба ринулись ко входу, вместе с псом. В стойле виднелась лишь голова Гетры, что с появлением хозяина начала ржать. Гауль не было видно. И не понимая, кому понадобилось красть хромую кобылу, Петр огорчённо пробирался к открытому стойлу. Но то что его там ждало, произвело ещё больший шок на юношу. — Чёрт… Милан! — Замок сорвали, — стоя у дери с зияющей дырой, на месте которого должен был быть замок, отзывается Милан. Крепёж валялся недалеко от самой двери, согнутый и вырванный с гвоздями. — Подойди, пожалуйста. Сено хрустит под ногами. Лохмач более не лает и в само стойло предпочитает не заходить. — Где Гауль? — Здесь… Оказавшись у калитки стойла, Милан не смог ничего сказать. Только выдохнуть от фантомного удара в под дых. Кобыла в стойле всё же была, но она ничком лежала на боку, не двигаясь и не дыша. — Мне жаль. Милан падает рядом, боязливо прикасаясь к чёрной гриве. Всё пытается найти какой-нибудь признак жизни любимицы, но только сильнее чувствует горесть в груди. — Это послание убираться от сюда? — Вряд ли. Хотели бы такое сказать, поднасрали бы по другому. Петр безмолвно наблюдает, как Милан в последний раз гладит чёрную гриву кобылы, и не может понять, что его тревожит. Всё в этой картине казалось до странного тревожным. Казалось, что Гауль просто заснула, устроившись на чистом сене. Слишком чистом и не мятом. Будто только постелили… Петр осторожно подходит, пытаясь не обращать внимания на кричащий голос «Что-то не так! Не так!», пока не понимает что. — Милан, Гауль не была беременна? — Что? — Только сейчас он обратил внимание на раздутый живот лошади. — Это трупный газ… — Нет. Она ещё теплая… Дай что-нибудь острое. С непониманием уставившись на Петра, Милан уже было был готов выплюнуть порцию ругательств, подумав что тот хочет распотрошить его кобылу, но все препинания остались не сказанными. Проследив за чужой рукой, в горле воздух встал комом: почти невидимые чёрные нити сшивали брюхо Гауль. Размашистые и неаккуратные; человек сделавший их видимо в первые держал в руках иглу. Получив серп, Петр посмотрел на Милана, прося разрешение действиям. Прошептав прошении, он аккуратно принялся разрезать грубые швы. Кровь густая и почти чёрная, с расширением раны начала сильнее вытекать патокой. В нос ударил неприятный запах железа. Милан, не желая того, неотрывно следил за действиями Петра. Тот также скуксил нос от вида и запаха. Наружу вывалился кишечник, но живот не сдулся. Сидя уже в луже крови, Петр старался почти не дышать, погружая руку в брюхо. Ощущение склизких и ещё тёплых органов вызывало отвращение, пуская по коже табун мурашек. В голове Петра всё кричало «зачем? Не оскверняй бедное животное!» Но наперекор этим мыслям, тревога заставляя погружать руку глубже. Что-то не так… Пальцы упёрлись во что-то более твёрдое, прибивая тело дрожью. Глубоко вздохнув, Петр стал вытаскивать инородный предмет. Живот зашевелились от его движения, таща внутренние органы за собой. Тяжёлый, из-за чего Петру пришлось взять другой рукой упор и приложить больше усилий, чем он предполагал. Настолько больше, что он чуть не упал когда у него получилось. Но не успев и понять, что это, Пер с криком отдёрнул руку и отлетел назад, но уже из-за Милана, который его оттащил, загораживая собой. Картина, что предстала перед ними, выходила за рамки понимания их мира, содрогая до застывшей в жилах крови. Из распорного живота лошади вывалилось человеческое тело. Нагая маленькая женщина по пояс вышла из брюха, смотря стеклянными глазами на юношей, забывших о дыхании. Милан силком поднял Петра, утаскивая их ещё дальше. С каждой секундной рассматривая труп, к горлу подходил ком желудочного сока. И в попытке его остановить Петр зажал рот рукой, но тут же отбрасывая её назад. Кровь испачкала лицо, ударяя запахом в самый нос. Рвотный рефлекс сработал моментально. Петр успел лишь добежать до двери как его пустой желудок вывернулся на изнанку, сгибая его в три погибели. Зрение помутилось. Тремор обмякшего тела был виден невооружённым глазом. На мгновение все чувства будто испарились, оставляя только отвратительное щиплющее ощущение в желудке и горле, и тепло на предплечье. Милан, не менее испуганный и растерянный, тащил его к бочке с водой. Не спрашивая, стал умывать чужое лицо дрожащими руками. Ледяная вода немного приводит в чувства. — Это!.. — вместо голоса звучит скрипящий хрип вперемешку с дрожащим дыханием и кашлем. — Умойся сначала. — Милан стал ещё белее, кажется, почти голубого оттенка кожи. Глаза в ужасе бегают безостановочно, но он не прекращает умывать Петра, наплевав на кровь и остатки рвоты. Потом хватает его окровавленную руку также отмывая всё до локтя. — Милан! — звучит из дома голос Филипа. — Беги за пастором! Сейчас же!