Гнилое яблоко

***

      Пробуждение ранним утром далось Джону очень тяжело: голова гудела, а тело казалось ватным и непослушным. Но всё же проснулся юноша с улыбкой. Омрачало утро только лицо отца. Казалось он и вовсе не спал, вернувшись домой под самое утро, отчего Джон снова взял на себя проведение службы, дав отцу немного отдохнуть. — Почему не лёг? Вижу же, что устал сильно. Тебе стоит хоть немного поспать, иначе горожане начнут за твоё здравие молиться. Вернувшись в комнату отца, юноша не застал признаков того, чтобы отец хотя бы подошёл к ней. Всё также тучей сидел за столом, неотрывно, почти не моргая, наблюдая за свечкой. Маленький оловянный ограничитель почти закрылся, из-за чего пламя начало коптить колпачок, выпуская неприятный чёрный дымок. Его запах успел устояться в комнате, сразу оседая в носу. Но Якоб будто не замечал этого. Он сидел в глубоких раздумьях, с нечитаемым лицом, собрав пальцы в замок. — Скажи, сын мой, — начал пастор, пуская под кожей у Джона мурашки своим тоном, — ты не замечал что-либо странного в поведении семьи Леонхард? Не видел чего-нибудь необычного? — Н-нет, отец. Голубые глаза отца смотрели неотрывно, приковывая к месту. Нос предательски дёрнулся от воспоминаний рассказов Анны. Якоб не мог не заметить этого. Стул протяжно заскрипел. Возвышаясь над сыном, пастор тенью закрывал его, поднимаясь из-за стола. — Джон, это очень важно. Если ты что-то знаешь, скажи. Я должен знать всё, чтобы иметь возможность помочь всем. — Я… Губы сжались в ленту. Можно ли рассказывать о приступах отцу? Джон знал, он не станет без разбирательств собирать суд, но… Такие случаи никогда ничем хорошим не кончались. Всегда выяснялось, что это вовсе не от болезней. Но это Анна. Она знала, что такое посчитают реакцией на колдовство. Она знала это и всё равно рассказала Джону. Доверилась. — Анна сказала, что здоровье их не улучшается. Всё также болеют. — Это всё? Надежда, что ответ удовлетворит отца, таяла буквально на глазах. Якоб молчал, смотря на опущенную голову сына. Он не делал ничего, не заставлял сына говорить. Просто ждал. Внутри всё начало вибрировать, как тончайший хрусталь от голоса. Подняв глаза, Джон стыдливо мял пальцы. Тишина была неприятной. В горле пересохло. — Всё. Лицо Якоба чернеет, губы нитью собрались поднимая крылья носа вверх, а лоб наморщился опуская брови. — С каких пор ты решил, что враньё хоть кому-то позволительно? Он ощутил как внутри что-то сильнее завибрировала и после лопнуло. Отец не терпел лжи — ни своей, ни чужой. И доверие его для Джона было очень важно. — Отец, нет, я не… — судорожно лепечет юноша, — Она… Матушка её падала без чувств недавно. Но всё обошлось! Анна ей помогла, — продолжает он всё быстрее, подходя к отцу ближе, рассчитывая, будто это позволит вернуть былое доверие. — Может она просто устала. Знаешь же как часто её матушка болеет. Сил и вовсе нет наверное! Или на солнце перегрелась с непривычки, оно же сейчас печёт сильно! — Джон, — вкрадчиво сказал пастор. Отцовская рука легла на плечо Джона, усмиряя нервозность того, но сам с каждым услышанным словом он сам становился всё мрачнее. — Не ври мне о таком. Никогда. Невидимая петля окольцевала шею юноши, не позволяя более и слова вымолвить. С уверенностью в глазах развернувшись, отец быстро пошёл к выходу из церкви. — Отец! — вместо голоса раздался хриплый вопль. Пастор не остановился. В голове Джона пустота, дрожащая как осиновый лист. Страх, что он опять поступил не правильно. Но он даже не понимал, а как было бы правильно. Смолчать или всё же сказать? От этого на душе было тревожно. Но уже ничего не изменить, остаётся лишь ждать и надеяться на лучший исход. — Пастор!

***

      Каменные стены отдают холодом, что без труда пробирался под одежду. Тишина здесь была постоянной, за исключением осмотров, но и те сопровождались лишь звоном инструментов и журчанием воды. Нагое тело женщины лежало на столе, прикрытое лишь белой тканью. Петр не испытывает желания и близко подходить к нему, но того просит Якоб. Вымывая руки холодной водой, он всё оттягивал момент осмотра, пока не осознаёт — чем быстрее начнёт, тем быстрее закончит. Милан его еле отпустил, отстаивал право Петра не «марать руки». Но и когда отпустил, до последнего хотел пойти с ним. Петр не позволил, но это, хоть и на крошечную долю, заставляет расслабиться и выдавить улыбку. Заставляет поверить, что о нём беспокоятся. На тело надевается мясницкий фартук и лишь на мгновение Петр думает, что именно в таком когда-то работала его матушка. На нос натягивает платок. Как бы юноше не хотел, перчаток он здесь не найдёт; придётся по старинке. Приоткрытые глаза покрылись туманом, а волосы и мертвенно-бледная кожа полностью испачканы слизью и кровью от внутренностей лошади. Нужно омыть труп и начать осмотр. Якоб ни на секунду не отходит от Петра, всё ожидая его вердикта. — Что-то можешь уже сказать? — … Она не сопротивлялась, — произносит Петр, вытирая уже задеревенелые женские руки. — Ни синяков, ни царапин на руках. Ногти целы. Ран тоже не видно. — Выжатая тряпка проходится по шее. — Нет следов удушения. — Отравили? — Нет никакой внешней реакции на яды. Говорить рано, но всё выглядит так, будто она сама скончалась. — Яды могут и не отражаться на поверхности тела. — Только не те, что можно добыть у нас. — Петр хмурится, но всё же открывая рот умершей. В нем пусто. Нет ни остатков пищи на зубах, ни каких либо намёков на то, чтобы она незадолго до смерти что-либо ела. Только язык выглядит непонятно; весь в складках и покрыт пятнами. Перебарывая отвращение он наклоняется почти к самому рту и быстро отстраняется, надвигая платок обратно на нос. Кора… — Ничем не пахнет. Язык странный, но я не знаю ядов которые вызвали бы такую реакцию. Не думаю, что её убили. — Сможешь провести вскрытие? Петра передёргивает от одной лишь мысли об вскрытии. Он никогда не относился хорошо к профессии матери, не мог понять, как она спокойно полосует животы умерших знакомых. Даже с благими намерениями — узнать причину смерти и может спасти невинно осуждённого. Но нет. Невольно, всегда отгораживаться от этого, он всё равно узнавал всё больше и больше нового. От чего в прошлом он помогал матери с кесаревым, но лишь для спасения жеребёнка, из-за чего знал как правильно вспороть брюхо Гауль. Но… это человек. Это мама Анны. — Не думаю, что смогу помочь в этом. Я омою тело, но вскрытие проводить не буду, об этом знаний у меня нет. —… Ты много знаешь о здешних ядах? — Мама рассказывала, я лишь запомнил, — говорит Петр продолжая омывать тело в поисках новых ран. — Из тебя бы получился хороший врач. — Может, но это не то, что мне интересно. — Жаль. Такой помощник мне нужен. — Так найдите кого-нибудь. Многие бы хотели помочь вам благим делом. — Здесь никто не компетентен так, как ты. — Я знаю мало. Лишь столько, сколько позволяла знать мне моя мать. — Этого более чем достаточно мне, — продолжает гнуть своё Якоб, вызывая у Петра раздражение. — Но не мне. — Юноша врезается взглядом в пастора, что, как надзиратель, не отходил от него и следил за каждым действием. — Не хочу в слепую в животах людей копаться. Долгие минуты слышалось лишь журчание воды. Ран нет. Совершенно никаких, не считая еле зажитых мозолей на ногах. Пастор молчит, неотрывно наблюдая процесс. Зудящими от холодной воды руками, Петр снимает фартук, сразу же уходя заново мыть руки. Сколько бы он не мыл их, всё ещё оставалось ощущение, что они грязные. На периферии мыслей всё летал вопрос, но Перт наверняка знал, что пастор не станет разглашать ход действий по поводу сей ситуации. Но раз выпал шанс поговорить с ним наедине, нужно пользоваться. — Пастор, я могу задать вопрос? — Конечно. Всё что беспокоит тебя, касается и меня тоже, Петр. — Почему вы оставили нас с Джоном? Бесцветные брови пастора взлетают вверх. Явно ожидая любой другой вопрос, Якоб впал в секундный ступор, отведя голову назад. — Давно тебя волнует это вопрос? — С тех пор как научился думать. — Так давно? — казалось Якоб пытался отшутиться, лишь бы не поднимать эту тему. Петр молча ждал. — Ты юноша умный, думаю и сам всё понимаешь. — Мне хотелось бы знать наверняка, а не в гадалки играть. Петр в упор смотрел на пастора в ожидании ответа, но тот молчал, смотря в голубые глаза юноши. Такие же голубые были у его невесты. Такие же голубые мог бы иметь и его ребёнок, но он уже никогда не узнает об этом наверняка. Якоб оддёргивает руку, что своевольно потянулась к вороным волосам. Петр не мог не заметить этого, но остался стоять на месте, настороженно следя за всеми эмоциями Якоба. — В прошлом… — брови на миг дёрнулись, прежде чем вновь вернули лицу сдержанность. — Я совершил ошибку и теперь не позволяю совершать её другим. Спасибо тебе за помощь, можешь идти. Ощущение недосказанности витает в воздухе вместе с запахом крови и мыла. Внутри непонятная дрожь доставляет сильный дискомфорт, но Петр послушно разворачивается к выходу. Желания задерживаться здесь у него не было совершено, но шаги становились всё мельче, пока он и вовсе не остановился. Времени мало, но назойливая тревожность не позволяет уйти. — Скажите! — Не сдерживается Петр, стоя уже в проёме выхода. — Что будет с Анной? — Тоже что и всех, использующих ведьмовской лавр, Петр…

***

      Джон молча сидел за обеденным столом. Спина ровная, руки скреплены в замок, тело казалось неподвижным. Только ступни тревожно били по полу и попытки усмирить их были бессмысленны. Кухня чистая, отдраенная до блеска, а на столе покоится кружка остывшего чая. Руки занять было нечем и время тянулось для Джона в несколько раз медленнее реального от ожидания отца. Он так ничего и не сказал ему. Но видя переполох на улице сомнений не оставалось. Нашли ведьму. Джон всё порывался выбежать к Петру. Его пожирали противоречивые друг другу страхи, что отец вот-вот должен вернуться и всё объяснить, и за Анну. Отец спрашивал о ней, но так и не сказал ничего. Маленьким въедливым червём страх пробирался всё глубже и глубже, зарываясь так, что достать его уже было нельзя. Окаменелое тело пронзает стрелой. Не может быть такого, что Анну признали ведьмой. Её семья была чиста и порядочна: добрая ко всем, отзывчивая и щедрая. Отец их был всегда в числе первых кто отзывался за просьбы пастора. Не было никакой возможности даже заподозрить их в колдовстве. На не гнущихся ногах, Джон идёт к окну, надеясь увидеть там возвращающегося отца. Но видит только горожан, некоторые из которых уже обрядились в нарядные платья. Руки дрожат все более ощутимо. Он должен проверить. Обязан. Сдерживая бег он перебирает ногами в сторону дома Анны, топя щемящий страх. Многие уже вышли на площадь наблюдая сборку костра с предвкушением будущего действия. Обегая всех, Джон чувствовал как по виску скатилась испарина. Толпа осталась позади, позволяя перейти на бег. Дом Анны близко. Дыхание сбилось, а лёгкие начало жечь. Знакомая калитка уже была близка, но надавив на неё Джон не смог её открыть. Стук сердца пропал вместе с последним воздухом, от увиденного. Дверь обвязана верёвкой с чёрной лентой наискосок; так помечали дома прокажённых бесовской магией. Ком в горле не позволил ни сглотнуть, ни вдохнуть. Напрочь забыв обычай, Джон ринулся к дому, перепрыгивая через низкий забор. На нервный стук никто не откликнулся. Джон кидается к окну, надеясь увидеть хоть что-нибудь. Взгляд бегал по пустой кухне. На столе три тарелки с нетронутым завтраком. Чайник с незаполненными чашками рядом и тарелка хлеба. Всё выглядело так, будто сейчас семья Леонхард должна выйти и продолжить прерванную трапезу. Но никто не выходил. Дом был пуст. Из отражения на Джона смотрит не он. Юноша бледен, напуган и измотан. Джон не узнаёт себя, чувствуя поглощающий страх, убивающий звуки всего мира. Нужно найти отца. Скорее! Нельзя допустить этой ошибки! Джон обещал, что защити Анну. Лично поклялся не допустить такого исхода. Ноги гудят от столь рьяного бега. Не зная более где можно искать отца, он бежит к темнице у леса. Срезав через все дома и закоулки, до неё было совсем немного. Один пролёт меж домов и зелёные кроны уже видны на горизонте. Но в арке появляется силуэт. Молодой парень раскинув руки перекрывает путь. Сзади ещё один, не то подгоняет, не то хочет остановить. — Куда так бежишь, святоша? — Брунс, я тороплюсь, дай пройти. — Не-ет, — Парень щурит глаза, растягивая тонкие губы презрительной усмешкой и отмахивается от друга, что пытается что-то сказать ему. — Мы же так давно не виделись. Что ж ты без петуха, да в такие закоулки заходишь? Опасно ведь. — Брунс, прошу, — Джон наивно рассчитывает, что его просьбу выполнят, пытаясь обойти их. — Я правда очень тороплюсь. — Заткнись, — толчком в плечо младший Фишер отталкивает Джона. — Я ещё за сестру свою не поквитался с тобой. — Не я виноват, что… — А кто?! — уже кричит Брунс, всё толкая пасторского сына в плечи. На лице появляются все больше морщин. — Кто тогда?! Это же ты за ведьму заступился! Ты позволил ей забрать ребёнка! — Брунс, — хрипит Джон, но Фишер хватается за пиджак, трепля Джона как куклу. От удара о стену Джон болезненно шипит, видя под веками вспышки. У Джона нет времени. Каждая секунда на счету. Но попытки вывернуться из захвата не приводят никуда. Только к большему удушающему давлению на груди. — Она ничего не ест, не спит, не говори ни с кем! — Голос Брунса дрожит, глаза с каждым словом стекленеют и покрываются влагой. — Из-за тебя моя сестра сейчас умирает на глазах семьи! — Всё знали, что Киль слабая, что роды могут убить её. Это не вина Герты. — Заткнись! Не смей её имени произносить, мразь! — Крик больно бьёт по ушам, заставляя морщиться. — Всё прикидываешься невинной овцой, спрятавшись за пастором. Но все, знают, — Брунс переходит на змеиный шёпот, дрожа от ярости. Губы растягиваются в больной улыбке. Лицо обдает горячим утробным рыком. — Все-е знают, кто ты. Отродье ведьмовское. Её успели сжечь, а тебя пастор забрал. На что он рассчитывал, воспитывая тебя? Ни черта не понимаю. — Я, — живот пронзает острую боль, сгибающая тело вдвое, но чужие руки не позволяют упасть. — Ты… Тварь, — ещё удар от которого из глаз выступают слёзы. — Из-за тебя, — скулу обжигает резкой болью. Брунс переходит на надрывный крик, швыряя Джона наземь, — Из-за тебя, тут все дохнут как мухи! Из-за тебя ведьм стали находить реже, тварь! — Брунс, — друг пытается вразумить его, видя как тот перестаёт контролировать себя, но Фишер только скидывает руку, продолжая пинать упавшего. «Тварь». Джон, как бы не закрывался руками, всё получал по животу и рёбрам. «Сволочь». Тело ныло от каждого рьяного удара, выпуская воздух, а напряжённые до боли мышцы не позволяли сделать вдоха. «Санная псина». Лёгкие горят, доводя до головокружения. «Ведьмовское отродье». Разодранная о гальку щека щипала как и плечо, но не это для Джон было главным. Отец… Анна… Нужно бежать. Найти их. Брунс, казалось, вовсе озверел, вновь и вновь дубася тощее тело с такой утробной злостью, что Джону впервые стало страшно за собственную жизнь. Разомкнув глаза, Джон каменеет. Над ним возвышался не человек. Что-то в его обличье, но не сам он. Глаза Брунса пылали красным, не то от слёз, не то от гнева. Лицо, в прошлом, тонкое и безразличное, сейчас казалось полностью обезображено ненавистью. Тени сгущались всё сильнее, собираясь в непонятные облики всех, кто хотел бы быть на месте Брунса. — Брунс! — зовёт его друг. Ещё с одним ударом изо рта, со вскриком, брызгает кровь. Друг подрывается, пытаясь оттащить Брунса, но тот как может пытается ещё хоть раз пнуть Джона. Окаменевшее от страха тело подрывается, поднимая пыльные клубы. Ребро стрельнуло от резкого подъёма, ноги скользят, не позволяя нормально встать. Чужие сапоги летают над головой, всё пытаясь попасть хоть куда-нибудь. Джон не бежит, ковыляет как побитая собака, запинаясь о больную ногу. Лес мелькает расплывчатыми образами. За спиной брань и мат, в перемешку с криками и всхлипами. Отец… Анна… На горизонте уже видна темница, от которой уходит кто-то в смутно знакомой красной рубашке. Сейчас не важно. Человек поспешно удаляется, так и не заметив как Джон, шурша галькой, ковылял к темнице. Радость накатывает резко, от нахождения отца. Он сгорбившись сидит на уличной лавке, подняв потерянный взгляд только на зов сына. Лицо тут же вытягивается, когда он видя состояние Джона, и подрывается вперёд. — Боже правый! — Отец! — слова выходят с хрипом из сухого горла. — Что с тобой случилось? — Крепко держа плечи Джона, мужчина в три погибли сгибается над сыном, осматривая его как антиквариат. Глаза со страхом бегают по ссадинам на лице, пока руки бережливо вытирают пыль и капли крови с виска. Но Джон убирает их, вновь с мольбой спрашивая: — Где… — Якоб будто игнорирует вопрос, тянет сына в здание. Джон всё пытается добиться от отца ответа, но тот слишком обеспокоен его состоянием. На глаза выступила влага. Ему не понять, каково это когда твой единственный сын приходит к тебе весь грязный, побитый и еле живой. Джон не видел себя. Пока не убежал, не чувствовал жгучую боль в рёбрах и щеке. Ощущал лишь липкий, как тина, страх, пропитавший его тело. — Что с рукой? — Якоб тянется к недвижимой кисти Джона, с шоком замечая набухающий синяк на всё запятые. — Кто это сделал? — Где Анна?! Озвученный вопрос эхом отдаётся в голове замершего Якоба. Внешне держась холодно, мужчина чувствовал непонятный страх. — Что? — единственное, что он смог вымолвить, видя как сын дрожит и, кажется, постепенно рассыпается на крошки. — Я видел ленту. Где её семья? Где Анна? —… Там же где и все ведьмы. — Почему? Что ты говоришь? Она не ведьма! — Джон. — Никто из их семьи никогда не пошёл бы на такое! — глаза Джона были немыслимо широко распахнуты, капилляры покраснели, а назойливые слёзы так и направились выпасть. — Джон. — Они ни в чём не виновны, прошу тебя… — Джон! — гаркает отец. — Ты ничего не знаешь. — Так расскажи! Прошу, объясни мне, что происходит! — Юноша крепко сжал ткань сутаны отца, от отчаяния, почти повисая на ней. — Почему Леонхард в темнице?! — Хочешь знать? Тогда полюбуйся на то, что сотворила это невинная! — Что? Якоб не отвечает, лишь раздражённо отходит в сторону, крепче хватая под локти, позволяя увидеть ещё не убранное со стола тело. Если ранее ноги еле чувствовали опору, то сейчас казалось, что пол рассыпался, образуя бездонную пропасть, в которую Джона неумолимо затягивало. Даже в таком состоянии, он не мог не узнать в ней мать Анны. В голове не было вопросов, не было и ответов. Не было ничего кроме гудящей тишины, от которой в висках начало пульсировать. Голова закружилась и только сейчас он распознал запах крови и мыла. Джон всячески пытался отрицать факт того, что в нескольких метрах от него лежало бездыханное тело. Всё пыталась уверить себя, что это ужасный кошмар, что он вот-вот проснётся и всё будет нормально. Но проходили минуты и ничего не менялось, только ноги стремительнее слабели. Отец вздохнул, усаживая шарнирное тело сына на лавку. Тот не сопротивлялся, не мог даже отвести заплаканные глаза от трупа. — Прости, — молит отец, пряча лицо в коленях сына. — Я не хотел, чтобы ты так об этом узнал. И за мой тон прости. — Это… — У Анны нашли лавр. И отец её в припадке скончался на суде. Джон, нет ничего, что оправдало бы её.

***

      Люди пёстрой тучей собрались на площади вокруг эшафота, даже не обращая внимания на мелькающие плащи у кромки леса. Шаг за шагом, двое пробирались сквозь стволы, растворяясь в их тенях. Темница была в нескольких метрах от них, единственный смотрящий, как всегда, у входа в здании. В ожидании они сидели молча, пока Петр не заметил как рабочий собиравший костёр, закончил и дал знак кому-то из рабочих. Даже не подозревая того, он дал знак и Петру. Плащ шелестит, когда он начинает красться к стене с окном в темницу. Он знал, что осуждённых всегда держали там. Знал, что через пятнадцать минут за невиновным придут. Петр уже давно просчитал этот план, что десятки раз не подводил его. В стене, под окном с прутьями, меж камней были прорезаны углубления, позволяющие, с трудом, но подняться на пол метра вверх. Под ногами поверхность стала более устойчивой; Милан подсадил не спрашивая ничего лишнего, подлезая под ступни плечами. Ржавая решётка впивается острыми зазубринами в ладони. В камере тихо, щёки обжигает морозный влажный воздух, в носу свербит от сырости. — Анна? — Слова еле заметным эхом ударяются о стены. Из глубины темницы слышится сопение охранника. — Петр? — Я. За этом следует удивлённый хрип, шелест ткани, скрип досок и цепей навесной лавки. Прутья обвивают запачканы девичьи руки, подтягивая испуганное лицо вверх. Её голубые глаза не верящие, показывающие нескрываемую надежду — первое, что увидел Петр. Но как только Анна убеждается в том, кто звал её, она выбрасывает руки за решётку, обнимая чужие плечи. Щекой упирается в ржавый прут, пытаясь быть ближе. Рука Петра также дотягивается до девичьей спины, успокаивающе гладя её. Анна дрожит, не понятно от холода темницы или от страха. Вероятнее, от всего сразу. — Зачем ты пришёл? За это и на тебя могут донесение послать! — Голос её более напоминал шелест сухих листьев, нежели её настоящий. Лицо бледное, с крапинками аллергии от прошедших слёз. Она кажется до ужаса хрупкой; только прикоснёшься и по коже пойдут трещины. — Не мог не прийти, а если увидят, то это уже мои проблемы будут. — Джон с тобой? Надежда с которой она спрашивала о нём, резанула по сердцу кинжалом. Он знал, как хорошо те общались и доверяли друг другу. Но и Петр знал Джона. Знал, о чём тот точно ни когда не должен знать. Поэтому и не рискнул привести его по сокрытой ото всех тропе к Анне. — Нет. Хриплые всхлипы начали вырываться из горла Анны. Утешительные слова кажутся Петру до боли лицемерны, но он более не знает, что сказать, от чего молчит, гладя её по спине. Она не плачет, сил для этого более не было. Последние из них уходили на то, чтобы крепко сжимать чужую рубаху и еле стоять на ногах. Напряжённое лицо держит брови сломанными, а губы сомкнутыми в тонкую полоску. — Прости. Я не смогу тебя спасти. Но… — Петр отстраняется, с нежеланием вытаскивая из нагрудного кармана маленький пучок листьев; острые, серо-зелёные, еле пахнущие древесной корой. — Я и не могу не попытаться помочь… хотя бы так. Руки предательски дрожат, пока лицо, сохраняя последние крупицы разума, остаётся твёрдым. Сколько бы раз Петр не проворачивал эту сделку, он никогда не мог отпустить чувства. Но то были мало знакомые люди. А это Анна. Внутри ком отвращения к себе никак не хотел уходить, он только сильнее запутывался и подбирался всё ближе к горлу. Впервые было настолько сложно держа себя в руках. — Это… — Знаю, — её руки размякли, сползая с плеч. Вскинув брови Петр видит поникшие голубые глаза, в который смирение читалось слишком ясно. — Ведьмовской лавр… — Значит и как он действует знаешь? — Маме его заваривала, когда сон не приходил долго или были сильные боли. Герда его дала мне. — Прости, я не знаю как ещё могу помочь. — Ты делаешь намного больше чем кто либо. — Этого оказалось недостаточно. — Этого достаточно сейчас. — Улыбка Анны не вызывает прошлой радости, только отвратительно колющую, как самый тупой нож, вину. — Нужно всё сейчас съесть? — Слов Петр выдавить не может, ком подобрался так, что ещё слово и, кажется, град слёз выльется из глаз. — Спасибо. — Не благодари меня за это. Голова яростно трясётся, не желая слышать за это благодарности. Тремор тела был уже настолько очевиден, что Милан могу ощутить его через плечи. Нужно торопиться. Шуршащий голос Анны вновь зовёт юношу, заставляя поднять на неё стыдливый взгляд. Холодные ладони быстро притягивают щёки, оставляя на губах еле заметный след солёного поцелуя. Глаза расширяются, а тело каменеет, но осознание приходит только тогда, когда Анна, с надломом в голосе, прощается с Петром, исчезая за каменной стеной, произнося: — И пожалуйста, не приходи туда. Кажется, что внутри что-то сломалось, обвалилось как дряхлое здание, роняя всё органы вниз. Тревожный зов Милана немного приводит в чувства; со стороны площади идут люди. Ноги еле слушаются команды идти, из-за чего иногда заплетаются. Подхватив под руку Петра, Милан утаскивает их в тень чащи, усаживая к стволу. Вдалеке слышно как пришедшие за Анной переговариваются и с режущим скрипом открываю дверь темницы. Слышно и как звенят кандалы, когда те с щелчком застёгиваются. С площади раздается всё более ликующий гомон голосов, по мере приближения обвиняемой. Петр сидит молча, не имея сил пошевелиться. Лишь седьмым чувством он ощущает тепло от чужой ладони и жгучую каплю на щеке, за которой следуют новые. — Прости, что впутал тебя в это, — хрипит Перт, — не нужно тебе так рисковать. — Прекращай, я делаю это чтобы знать, что с тобой всё будет в порядке. — Шёпот Милана звучит спокойно, но уже привыкнув к нему, Петр невольно улавливает укоризненные нотки. — Ты как? — Не впервой уже. — И скольких ты уже так спас? — Я никого не спас. Лишь убил. — Они сами делают выбор, ты лишь даёшь его им. По твоему это не спасение? — Нет.