Гнилое яблоко

~~~

— Джон, смотри, что я принесла! — маленькая девочка с длинной белой косой шёпотом подзывала мальчика, сидящего на ступенях старой церкви. Она притаилась у забора с огоньком в глазах, ожидая мальчика. Улыбка растянулась незамедлительно, пока, откинув палочку, которой он рисовал на земле, Джон рысью бежал к ней. С каждым шагом её глаза блестели всё ярче, а нетерпеливая дрожь ног становились заметнее. Она что-то прятала за спиной. Сам Джон уже в предвкушении ждал ответа. Из-за спины она вытащила большой тканевый свёрток, от которого очень сильно пахло молоком. А развернув его, там показалась золотая хлебная корочка с крапинками сахарно-мучной крошки. Большой, ещё дымящийся от жара кусок кухэ’на — простейший, но самый вкусный пирог. — Мама испекла сегодня. Я маме Петра занесла. И вам с Якобом тоже. Мама сказала, что вечером молока занести сможет. Джон с искренней благодарностью смотрит на Анну. С едой у всех сейчас проблемы. Дай Бог, собранный урожай позволит без голода перезимовать. У семьи Эррор дела и то хуже шли. Хозяйство смехотворно малое. По сравнению с другими они почти нищее. Но даже так, Анна и её семья, чем могут, помогают пастору. Всё средства уходят на накопления для церкви, чтобы в будущем её отремонтировать. Отец безоговорочно верит, что святые места рушить и бросать нельзя.

~~~

      Редкое солнце щекочет щёки. В яблоневом саду росло много деревьев, стволы которых были окольцованы цепочками с номерными табличками домов их владельцев. На всех деревьях яблоки наливные, красные, от которых слюна накапливалась во рту Джона. Их же была больше похожа на дикую — тонкая, ветвистая, с маленькими плодами. Ухаживать за ней времени почти не находилось. Для своих восьми Джон был уже довольно высок и спокойно срывал зрелые яблоки в корзину. Почти пустую. Упавшие яблоки уже начали подгнивать и годились лишь на корм скоту. Чужие он брать не собирался. Даже те, что укатились под их дерево. Отец не разрешал, да и сам мальчик не позволил бы себе такое. В саду тихо. Все обычно приходят пораньше, чтобы к вечеру уже замариновать их к зиме и забыть до холодов. Но со спины послышались голоса. Женский и детский, что были очень знакомы Джону. — Сына, тебе точно не тяжело? — Нет! Я сильный. Женщина смеётся, без издёвки уверяя мальчика, что совершенно не сомневается в этом. Джон разворачивается, сразу ловя взгляд друга. Петр, покрасневший от тяжёлой корзины в руках, застыл, увидев его. Но проходит лишь мгновение, как он, отставив корзину, сломя голову бежит к Джону, не замечая, как мама в тайне перекладывает яблоки в свою корзину, чтобы её неугомонный помощник не надорвал спину. Щуплый и неестественно загорелый среди местных мальчишка с вечным двигателем в одном месте в охапку сгребает Джона, чуть не роняя его наземь. Радостные от встречи, они улыбаются до ушей, говоря о чём-то своем. Ирма здоровается, гладя русую макушку Джона. Это низкорослая зеленоглазая женщина относилась к ним с Петром, как к родным. Полные корзины оставляются, и без лишних слов семья начинает помогать Джону со сбором урожая. Тот стыдливо пытался отказаться, но Петр лишь горделиво сказал, что брата без помощи не оставит. От этого рождалась искренняя радость. Сбор урожая пошёл легче и быстрее. Где-то на дереве Петр всё болтал, скидывая самые спелые плоды, скача по веткам, как самая настоящая белка. Ирма уже привыкла, что её сын такой ловкач, и спокойно обрывала низкие ветки с Джоном. — Вы вечером придёте? — Нужно у отца спросить. Он, как ремонт начал, мало на что отвлекается. — Найдите уж часок. Я вам яблок переложу и ещё чего передам. Хоть увидимся, а то как урожай пошёл так и времени не осталось ни на что другое. — Да! Приходите обязательно! — повиснув на ветке вниз головой говорит Петр. — Я уже забыл как отец твой выглядит. — Петр, — укоризненно говорит мать. — Что? Правда же. Мы давно не виделись. — Мальчик насупился и качнувшись спрыгнул на землю. — Сколько ж раз говорила, не прыгать так. Ещё хребет сломаешь, а мне потом что делать? — Не сломаю. — Давай только проверять не будем. Распрощавшись и пообещав уговорить отца прийти на ужин, Джон уходит в церковь по лесной тропе — меньше вероятность, что кто-то из хулиганов наткнётся на него. По пути он подходит к калитке дома с черепичной крышей; хочет лишь поздороваться. Анна носится по двору, перетаскивая в подоле яблоки от мамы, что чистила их, и до брата, укладывающий их же в бочку. Но только заметив движения в калитке, с тем же яблоками, оглядывается и рысью уходит за забор к Джону. Без долгих раздумий сваливает туда плоды, видя не полную корзину. Крупные яблоки очень выделялись в куче мелких. Попытки Джона отказаться Анной присекаются сразу: — Мне уже неловко объедать вас. — Ты чего? У нас урожай большой, нужно быстрее есть яблоки свежими, а то сгниют. — Ладно. Мне к отцу вернуться нужно. — Пойдем к реке завтра? Мама обещала штрудель испечь. Постараюсь ухватить нам кусок, — щебечет Анна, иногда проверяя, заметила или её продажу семья. — Не думаю, что это хорошо закончится. — Почему? Если Брунс к нам сунется, мы с Петром его побьём. — Анна супится поднимая кулачки к груди. Страха это не вызывало, только умиление от такой уверенности. — Негоже девочке с мальчиком драться, — смеётся Джон, вполне веря, что Анна не шутит. — Негоже этому олуху на друзей моих кулаки поднимать. — Ругаться тоже нехорошо. Анна хмурится сильнее, уже желая что-то высказать, но слышит, как со двора её зовёт брат. Дети быстро прощаются, разбегаясь по домам. — Ты куда убежала? — Интересуется брат у Анны, выжимая намокшие рукава рубахи. — За бабочкой побежала. Девочка снова складывает яблоки в подол платья, унося их маме. Женщина сидит, ссутулившись над корытом, тяжко вздыхая. — Мало яблок в этом году. Надеюсь, хоть на бочку хватит, а то зимой совсем голодать будем.

~~~

— Я не буду с ним разговаривать. — Это я не буду с тобой разговаривать! — кричит в ответ Петр. Обиженный мальчик сидел под деревом, на расстоянии нескольких метров, сердито хмурясь и потирая ушибленный бок. Анна сидит у реки, пытаясь стереть с сарафана пыльные пятна. — Вы ведёте себя как дети. — Мы и есть дети, — вздыхает Джон, поворачиваясь к Петру. Но тот только язык показал и отвернулся обратно к реке. Джон фыркнул, мысленно обвиняя в ссоре Петра и крепче обнимая разбитое колено. Они вместе с Анной гуляли у реки: бегали за сверчками, играли в догонялки, соревновались, кто дальше камень метнёт, и просто развлекались, как обычные дети. Пока не наткнулись на Брунса с его друзьями. Вся былая радость улетучилась сразу. Обзывательства и скользкие смешки звучали от них уже как приветствие. Одна Анна пыталась сказать что-то в ответ, надеясь, что на неё руку те не поднимут. Но у Петра затылок вздыбился и ноздри раздулись от злости. Только успел Джон это заметить, как он, швырнув в толпу камень, побежал на них один. Джону почудилось, что сердце от страха остановилось, когда кто-то из детей вскрикнул и схватил палку. Анна побежала следом, а за ней и Джон, который до последнего надеялась обойтись без драки. И если бы не Одэт, проходившая мимо, хулиганы бы не отстали от них. Анна вздохнула, бросая попытки отстирать ткань, и вернулась к Джону, попутно расплетая косу. Та вся растрепалась, когда кто-то из хулиганов начал дёргать за её. — Вы так и будете дуться друг на друга? — девочка садится спиной к Джону, отдавая ленточку. Без лишних слов он разгладил волосы Анны и начал плести колосок. — Я сто раз просил его в драки не лезть, а ему как горох об стенку. — Значит не так говорил. — Всё так говорил. Он никого кроме себя не слушает, — пыхтит Джон. — А как ты говорил? — Так и говорил — не лезть в драки. — И всё? — А что ещё нужно? — Сказать, почему ты это просишь. — Анна разворачивает голову, ловя взгляд Джона. Мальчик останавливается, раздражённо смотря на выскользнувшие пряди, и лишь просит отвернуться, чтобы коса ровной получилась. Между ними воцаряется молчание, прерываемое пыхтением Джона. — Ну ты думаешь он не понимает почему? — не выдерживает он. — Ну если он не перестал, значит и не понял. Джон вовсе замолкает, пытаясь понять, о чём говорит Анна, но это у него так и не получается. Пальцы бегло перекидывают светлые локоны, понемногу усмиряя пыл от обиды. — Ты же понимаешь, что он так нас защищает? — Вновь говорит Анна. — От этой защиты мы только калечимся. Ты вообще на чьей стороне? — На той, где мы втроём. Ленточка обвязывает волосы, закрепляя плетение на месте. Анна сразу встаёт, уходя к дереву, за которым сидел Петр, оставив Джона наедине. Тот снова согнулся над больным коленом, не желая поворачиваться в сторону дерева. Джон думает над словами Анны, на периферии слуха слыша за стрекотание сверчков голоса друзей. один спокойный, второй наигранно обиженный. Если и правда задуматься, то Джон, желая защитить друзей, мог проглотить все сказанные дрянные слова. Но Петр — нет. Он один импульсивно и безрассудно заступался за друзей, всегда полезая в драку первым. Разные действия для достижения одной цели. Может и правда стоит подготовить по другому, чтобы прийти к согласию? Голова всё же поворачивается в сторону, позволяя увидеть, как Анна так же сидела спиной к Петру, который вплетал ей в косу цветы. В груди кольнул ревностный страх. Джон не хотел признаться, но всегда боялся, что в ссоре Анна может выбрать Петра. И видя, как те общаются в дали он него, страх усиливался. Со стороны дерева послышался вскрик. Анна, взяв Петра за руку, начала тащить того к Джону, но Петр ногами упирался в землю. Девочка отпускает его, позволяя с хлопком упасть на зад и разворачивается, уходя прочь. Петр хмурится, зло смотря в след, но вздыхает, послушно следуя на подругой. Друзья встают лицом к лицу, по просьбе Анны, молча пялясь друг на друга. — Ну? — спрашивает Анна, хмурясь и разводя руки. — Что ну? Откуда мне знать, о чём вы там говорили? — Лепечет Джон, бегая глазами от одного к другой. — Да что с вами делать. — Анна вспылила, хватая руки мальчиков и скрепляя их в замок. — Джон, почему ты не хочешь, чтобы Петр ввязывался в драки? Анна пронзительно смотрит на Джона, ожидая от него ответа. — Я… Мне это не нравится. — Почему? — Разве это может кому-то нравится? — По-че-му? — чеканит каждый слог Анна, не позволяя распустить замок рук. — Я боюсь! Разве это не понятно? — Почему? — наконец-то отзывается Петр. По его лицу была видна вся искренность вопроса. — А тебе не страшно когда я или Анна за тобой в драку лезем? — Страшно, но я же вас не прошу этого делать. — А ты хочешь чтобы мы тебя оставили? Одного против всех? Ты за кого нас держишь? Сам же клялся — один за всех и все за одного. Но ты только и делаешь, что держишься слов один за всех. Петр молчит, хмурясь не то от раздумий, не то от обиды. — Я не хочу чтобы ты ввязывался в драки. Брунс и его дружки больше чем на ругательства храбрости не наберутся. Тебя они и так боятся, поэтому, пожалуйста, не начинай, если драку можно избежать. Мы ввязываться не хотим, но тебя не оставим. — … Хорошо.

***

      Ноги гудят и болят от многочисленных вывихов и падений из-за витиеватых корней. Пот окатил всё тело, пропитывая рубашку. Гудящий ком мыслей давит на виски, рождая пульсирующую боль. Он сбежал. Сбежал от отца, что оставил его на несколько минут. Не смог. Джон ничего не смог сделать. Не смог даже на суд явиться, струсив увидеть её говорящий взгляд. «Ты же обещал! Обещал мне!». Виноват. Только он в этом виноват. Мир двоиться в глазах и сливается в пятнистую картину, от нехватки воздуха. Но сдавленная тисками грудь не могла вобрать больше. Голова шла кругом. Его рваные вздохи переросли во всхлипы, выпуская горячие слёзы наружу. — «Почему? Почему всё так обернулось? Почему ты ничего не смог сделать? Ты же обещал!» — Гудящий звон никак не хотел уходить из головы, только набирая силы. Внутри всё билось в конвульсиях от боли и непонимания, росколяя разум до такой степени, что любая вещь могла бы сломать его. — «Обещал, а сам поступил, как последний трус, даже не попытавшись?!». Нога подгинается, роняя тело наземь. Комья сырой земли и мха разлетаются от падения, пачкая одежду и кожу. Остановившись, ноги ещё пытаются подняться и побежать дальше, прочь от сюда. Но от слабости они лишь дрожат и подгинаются, вновь и вновь роняя Джона. Кулак врезается в землю, вырывая клочья травы, что местами порезала кожу. Ничего. Джон вновь и вновь бьёт землю, пытаясь ослабить тем раскалённый до бела штырь внутри. Бедные нитки рубахи скрипят от натяжения, когда юноша начал руками скрести грудную клетку в попытке отторгнуть его. Казалось, ещё немного и тело просто взорвётся или вывернется наизнанку от этой боли. Но ничего не происходило. Спазм, не позволяющий сделать вдоха, всё сидел въедливым клещом в его теле и прорастая всё глубже и глубже. Джон поднимает голову в надежде, что это ослабли удушье, но он и вовсе пропадает, когда сквозь пелену влаги видит перед собой Анну. Сердце замирает в дрожащем страхе, сжимаясь в груди. Он, упавший на колени, сидит в отчаянии хрипя в пустоту единственное слово: — Прости, — голос резал горло как ржавый метал. Всхлипы заставляли ощутить как шипы впиваются изнутри, когда голос сошел на вопль. — Прости. Прости меня. — Слёзы петлёй душат, сжигая грудь новой волной. — Я не хотел! Не хотел! Я… Голос обрывается, когда взгляд цепляется за веточку лавра в её руках. Тишина вибрацией отдаётся в тело, пока девушка бесцветными глазами смотрит сквозь Джона, крутя веточку ведьмовского лавра. — «Что есть обещания труса, если не пустышка…» Тело пронизывает промозглой дрожью от слов, звучавших в голове Джона. Органы ледяным комом прилипают к позвоночнику. Фантомное тепло руки ложится на макушку Джона.

— «Тебе решать, сын мой. Кому верить? » — звучит другой на периферии разума. — «Той, чьими устами говорит сам дьявол, или же тому, кто его изгоняет?»

Ответ, что был так нужен Джону, не находился. Его будто и вовсе не существовало, но и обдумать его сил не было. Голоса не замолкали, наперебой скандируя свои речи, усиливая давление в висках, по которым стекал холодный пот. «Трус!»

«Не верь ей.»

«Обманщик!»

«Она врёт.»

«Предатель!»

«Ты всё сделал правильно.»

— «Правильно. Правильно? Что из этого правильно?!» — Собственный голос еле слышим в гуле других. Руки закрывают уши. — «Хватит…» — Штырь в груди затрещал от напора.

«Убил!»

«Не слушай её.»

«ТЫ убил меня!»

«Она не чиста.»

— «Перестаньте.»

«ТЫ ВИНОВАТ! ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ. ВИНОВАТ.»

«Джон.»

Жуткий звон лопнувшего металла заглушает всё.

— ОСТАВЬТЕ МЕНЯ!

Крик прорезает тишину леса, эхом растворяясь в дали. Джон ничего не чувствует. Он, уронив голову на землю и сжав руками растрёпанные волосы, замер, чувствуя звенящую пустоту. Она обволакивает, как водный пузырь, перекрывая всё чувства разума и тела. Тело замерло в напряжении, дрожа без сил, чтобы разжать пальцы. Глаза от нервов дёргаются и истекают солёными слезами без перерыва, а рот замер распахнутый в немом крике. Джон сидел, крючком сложившись на коленях, пытаясь всеми силами найти оправдание Анне, но ничего не получалось. По одну сторону стояла его подруга, что стирая руки в кровь, защищая его. По другую — ведьмовской лавр и чертовской обряд воскрешения матери. Это было не случайно. Просто не возможно было бы сделать такой обряд случайно, не зная его тонкостей! Так наивно верил всему, что она говорила. Верил безоговорочно, думая, что знал её. Но нынешняя ситуация говорила об обратном. Джон совершенно не знал Анну. И это абсолютно не желало усваиваться в скомканных мыслях. Он ошибся. Страшно и глупо ошибся. Снова. Тело постепенно слабеет от накрывшей усталости. Сил нет ни на действия, ни на мысли. Хочется провалиться в глубокий и желательно вечный сон, где он спрячется от этой реальности. Из горла вырывается тихий скулёжный всхлип. — С вами всё в порядке? — звучит через толщу гула низкий голос. Джон сначала не понимает, в реальности ли это происходит или в его мыслях. Приподнявшись, видит за границей тенистого леса корзину и белую рубашку. Всегда солнечный Филип сейчас был до неприятного встревоженный, стоя в отдалении на солнечной стороне. — Джон? Названый молчит от невозможности выдавить из горла хоть звук. Тело начинает потрясывать от паники и злобы, которая закипающей водой начинает бурлить в нём. — «Почему он пришёл? Почему именно сейчас? Почему именно он?!» Кулаки до побеления костяшек сжимаются, сгребая землю под ногти, а картинка в глазах вновь начинает прыгать. Раздражают его испуганные глаза. Раздражают эти непорочные черты, исковерканные волнением. Раздражает одно его присутствие рядом. В лице Филипа читается ещё больший страх от того, кого он увидел, сначала даже и не узнав. Он подбежал, падая на колено у ног пасторского сына, со страхом бегая глазами по сгорбленной фигуре. Но подняв руки, он так и не решался коснуться. Слишком искренне. Такого взгляда в свою сторону Джон ещё не видел, и это вызывало в груди что-то болезненно сильное, но с тем и приятное. О нём беспокоятся? Сидевшая языке брань не успевает вырваться. Вдох обрывается от пробежавшего по телу тока. Взгляд опускается на чужую руку, что кончиками пальцев дотронулась до сжатого кулака. Всё затихло. Постепенно, но горькие мысли, боль и шум всё слабели. Спазм уходил. — Ты в порядке? — Спрашивает Филип, бегая распахнутыми глазами по заплаканному лицу Джона. Но тот только и делал, что неотрывно смотрел в ответ. Слёзы всё ещё капали, но уже от растерянности. Минуту назад тело готово было разорваться от гнёта чувств и страхов, а сейчас в груди тихая свистящая пустота, как на равнине. Что за магия? Горло саднит от попытки сказать слово, из-за чего Джон лишь качает в ответ головой. — Хорошо. Не будем. Филип растерянно мечется глазами, поджимая губы от незнания, что сейчас делать. Рука медленно отодвигается, но Джон, испугавшись, что снова потеряет связь с реальностью, хватается за льняной манжет. Глаз поднять он не смеет из-за стыда от ощущения собственной слабости, но и отпустить чуждую руку не позволяет трусливый страх. Филип понимает без слов и лишь садится напротив, позволяя держать себя за рубашку. Тишина леса одновременно и пугала, и успокаивала. Казалось, что по близости не было даже птиц. Слышно только гундосое от слёз дыхание Джона. Даже Филипа не было слышно. Возникало ощущение, что и он был частью бреда. Но даже если и так, то от него Джон не хотел бы прятаться. В этом бреду было хорошо. Он молчит, взглядом обрисовывая каждый изгиб чужой руки. Такое непонятное успокоение разморило его, окутывая в кокон. Казалось, ещё немного, и он уснёт крепким сном. — Пойдем собирать яблоки? Вопрос странный, но Джону всё равно. Но не чувствуют ничего, кроме острого желания пойти за ним куда угодно, лишь бы снова не оказаться в иллюзорном бреде. Ответа не последовало, только кивок. Но и ему Филип был рад. Он выдыхает, сжато улыбаясь, когда осмеливается, встав, взять за руку. Перешагивая границу тени, Джон щурится и крепче сжимает ладонь. Дыхание успокоилось. Былые страхи остались в тени леса и не ощущались, как что-то что было наяву. Филип расслабленно улыбается, ведя Джона к саду. Тот, медленно моргая, неотрывно следил за качающимися руками, впитывая каждый импульс тепла от неё. Это странное чувство никак не хотело проясняться, ощущаясь таким простым и сложным одновременно. Но, возможно, сам Джон не хотел знать точного ответа. — Меня Одэт попросила яблоки собрать, но я уже битый час её дерево найти не могу. Может ты поможешь? Джон кивает на вопрос, видя как Филип на ответ улыбается, продолжая вести его за руку вперёд. — Я ей помочь предложил. И так у неё спина ноет, а тут ещё корзины тяжёлые тащить. Бесчестно как-то будет не помочь ей. — Мм… Под ногами жухлая трава, шуршит от ветра. В старом яблоневом саду тихо и спокойно, как на кладбище. Сюда люди давно не приходят, пересадив деревья ближе к городу, из-за чего ныне сад больше походит на дряхлый лесок. Какие-то яблони разрослись, перестав нести плоды, какие-то иссохли от непригодной для них почвы. Лишь немногие ещё ухаживают за своими деревьями здесь. Всё также ныне съеденные коррозией цепочки бренчали от ветра, вызывая волну старых воспоминаний. Пройдя половину сада, Джон выходит чуть вперёд, ведя их к знакомой яблоне. Ноги сам несут его, позволяя измотанной голове отдохнуть. Думать не хочется, лишь бы занять себя чем-нибудь чтобы и мысль не могла в голову прийти. Раскидистая крона с наливными плодами стояла, спрятавшись о то всех, в самом конце сада. Не удивительно, что Филип не нашёл её. Всё также молча оба принялись обрывать спелые яблоки, складывая их в корзину долгие минуты. Плодоножка со звонким треском ломалась, листья шелестели на ветру вместе с цепочками. Джон медленно срывал фрукты, каждый из них рассматривая, но приходилось часто моргать, чувствуя сухость глаз; жжот, будто в них песок засыпали. Всё же в голову забралась одна мысль: — Люди чем-то похожи на яблоки. — Что? — Хоть все и красные, наливные, блестящие на свету, но на каком-то крапинки другие, или размер отличается. Одни не дозрели ещё, а другие уже увяли. Вроде и одинаковые, а вроде и нет. Филип слушал, ломая брови от раздумий, всё мечась глазами то к кронам, то к Джону, что неотрывно смотрел на них. А после, закинув голову и обнажив крупные зубы, разразился басистым смехом. Тихим, но таким искренним и приятным, что не откликнуться на его было нельзя. Золотые волосы, живое воплощение океана в глазах, светлая кожа с румянцем на усыпанных веснушками щеках. Казалось, Филип сам весь блестел от собственного света, и никакое солнце ему не нужно. Он сам был ребёнком солнца. Глаза сразу нашли его улыбку, застыв на ней. — И правда, как люди. Джон всё смотрит и чувствует этот непонятный трепет от того, что улыбка Филипа — реакция на его слова. Ни на чьи больше. Она только для него. Глаза обводят контур губ, мысленно сравнивая их цвет с зимними яблоками; такие же нежно розовые и пухлые, что хочется удостоверится в их сладости. Тело пробило дрожью, и Джон, тряся головой, отвернулся. Собственные губы били искусными и сухими, из-за чего их приходилось облизывать. — Тогда какое яблоко ты? — спрашивает Филип, так и не заметив чужих взглядов. Джон опускает голову, смотря на упавшие плоды, слыша одну мысль — меня здесь нет. — Не знаю. — Почему? — Филип с трудом поднимая полную корзину. Джон подхватывает с другой стороны, идя сбоку. — Раз все мы похожи на яблоки, значит какое-то и на тебя похоже. — Наверное. — Тогда-а… Знаю! Жёлтое! Не помню что за сорт, но они очень вкусные. — Филип с горделивой улыбкой наблюдая за реакцией собеседника. — Они очень сладкие, красивые и, — его глаза на секунду зависают где-то ниже уровня глаз, и тут же отворачиваются, — мягкие. Слышно, как он сдавленно хихикает, отворачиваясь, в попытке скрыть пришедший румянец. — Может. Я таких не видел. — Как? Тут где-то было такое дерево! — Наверное. Я не часто сюда прихожу. — Я покажу тебе. Сорт не тот, но очень похожий. Филип тянет за корзину, уводя левее главной дорожки. Проходя под кронами, на лицо падают тени листьев, меж которых светит солнце. Джон редко когда приходил сюда, не желая уходить в воспоминания детства, когда всё было проще, когда он мало что понимал. Но сейчас они отчего то не приходят. — Вот! Филип рукой указывает на аккуратную яблоню со светло-жёлтыми плодами. Смутно вспомнилось, как кто-то продавал их на прошлогодней ярмарке. Рука чуть ослабла, и Филип полностью забрал корзину, позволяя Джону, что этого не заметил, спокойно стоять. Он смотрел, всё пытаясь понять, почему именно их Филип сравнил с ним, но посмотрев под ноги, пазл сложился. Стоя под другой яблоней, его ноги окружали красные плоды, среди которых лежало единственное жёлтое, что так выбивалось из картины. Взгляд долго не отрывается от него, изучая каждую деталь. Небольшое, светло-жёлтое, с еле видимыми крапинками, что немного напоминают веснушки. Визуально оно было зрело и даже не тронуто насекомыми и временем. Слишком хорошо на вид. Ступня зависает над ним, из интереса, медленно наступая на плод, превращая его в сладкую кашу. Взгляд цепляется за тёмные пятна в мякоти, узнавая в них червивую гниль. Только прикоснись и кожица лопнет, позволяя приторно-сладкому соку вытечь. Ломкое, слабое, с гнилой сердцевиной. — «И правда, похоже.»