Гнилое яблоко

***

— Кудаж столько срезаешь! От яблока только огрызок остался, — ворчит Одэт сидя на уличной лавке. Приставучая прядь волос всё выпадает из-под платка. В её ногах, как и у Джона, стоит корыто с очистками. — Да чёрт с тобой. Дай сюда. Одэт бросает нож с яблоком в корыто, придвигаясь к Джону, у которого временами от нервов дёргался нос. Тело напряглось, но женщина лишь забрала яблоко и принялась срезать кожуру, попутно объясняя, как это делать правильно. Ленты выходили намного тоньше, а её ворчливость постепенно сходила на нет. Было видно, что всё это больше для вида, но привычка, видимо, намертво укоренилась в ней. Джон всё больше удивился тому, как мало знал об этой женщине. Хворь и инквизиция погубила всю её семью. Он уже и не помнит того, чтобы она улыбалась или хотя бы не ворчала на всё, что дышит. Невольно просыпается жалость к ней, особенно видя то, как старо она выглядела для своих лет. Одиночество и скорбь никого ещё не красила. Дом Одэт был почти на мой окраине Ауствурфа, и, к счастью, никакие голоса с площади не доходили до сюда. Джон бы с удовольствием отсиделся весь день в лесу или на утёсе, но юноша предвидел, что его может снова накрыть истерика. Поэтому от предложения Филипа он не отказался и сейчас послушно сидел и чистил яблоки для варенья вместе с Одэт. Хоть и страх быть обруганным женщиной его заставлял сомневаться в этом решении. К счастью, ничего не произошло. Одэт лишь фыркнула, поворковала над Филипом и дала пришедшим работу. Сам же Филип бегал по её саду, обрывая сорняки и собирая последний урожай. Он источал энергию, которая не позволяла ему замолкнуть и усидеть на месте, тем самым приковывая взгляд Джона к себе. Видя его, Филип всегда улыбчиво махал рукой. Не ответить на это собственной улыбкой было неправильно для Джона. Просто непозволительно. — Всё оборвал, собрал и полил. Что ещё нужно? — весело отозвался Филип, ставя полную корзину овощей и утирая пот со лба. Женщина просияла, тут же изменив голос на воркующий. — Ох, милок, отдохни хоть, тыж и не присел сегодня при мне. Присядь, присядь. А то как конь на пашне. — Мне не сложно. — Вот же трудяга. И не отстанешь ведь. Как клещ, ей богу, — беззлобно смеётся Одэт освобождая табурет. — На, чисть. А я вам испеку чего. Попытку Филипа помочь и в готовке Одэт пресекла, ругаясь, что такими темпами юнец её немощной сделает. И, отмахнувшись, женщина ушла в дом, отдав свой нож Филипу. Всё ворчит по привычке, но улыбку не прячет. Чистка фруктов проходила в относительной тишине, сопровождаемой только хрустом кожуры, пыхтением Джона и тихими мычаниями Филипа. Даже ноющее запястье не отвлекало от этого; голос приятный для его юного возраста, довольно низкий и бархатный, от чего временами Джон невольно замирал, вслушиваясь в него. По телу, то и дело, пробегали мурашки от беглых взглядов, что кидал Филип, видимо думающий, что их не видно. Было стыдно признаться себе, что эти действия вызывали волнение, от которого губы то и дело сжимались лентой, а спина неосознанно выпрямлялся. Мышцы лица неприятно пульсировало из-за тика. Отросшая челка не раздражала его так, как сейчас. Просидев так некоторое время, Джон всё же сдался, поворачиваясь в ответ, готовый встретиться взглядами. Но чужой был направлен на его руки. — Давай ножами применяем. Твой, кажется, заступился немного. — А?.. Хорошо. Стыд ударил в под дых, порождая жар в районе щёк. Молча согласившись, Джон поменял нож, неприятно сознавая, что чувствует огорчение от неподтвердившихся мыслей. Конечно, Филип наблюдал за работой, а не за самим Джоном. Но почему-то хотелось, чтобы было именно наоборот. — Позволь я помогу? — Снова говорит Филип, наконец-то подняв глаза вверх. — В чём? — Ты руку не правильно держишь, так можно и порезаться ненароком. Джон послушно соглашается, честно признаваясь, что готовка даётся ему довольно тяжко. Он ожидал, что Филип, как и Одэт, лишь станет снова всё объяснять и наглядно показывать. Но тело вздрогнуло, когда юноша, освободив свои руки, накрыл чужие, пристально смотря в глаза напротив. Близко. Кажется, для Филипа не было понятия личного пространства. Но Джон и не жаловался. Только покорно расслабил руки, отдавая их на управление Филипу, что придвинулся к самому плечу. Слова через раз проделали мимо ушей, пока тот ловко орудовал ножом, то и дело поднимая глаза с рук на Джона. Тот уже начал думать, что отравился или подхватил простуду; иначе себе своё состояние Джон объяснить не мог. Сердце билось неровно и кололо, дыхание временами затруднялось, а ощущение мира и вовсе было совершенно непонятно. Казалось, что он сжался до размеров заднего двора Одэт. Так ничтожно это было для мира, но не для Джона. — Понял? — Живые моря украшенные золотыми ресницами смотрят в упор, будто заклятием, сковывая сердце. Слова не хотят произносится, лишь голова качается в утверждение. Руки ещё чувствуют фантомное тепло чужих, даже когда Филип отодвигается обратно. Ощущение пустоты появляется тут же. Джон смотрит на свои руки, не понимая, что с ним происходит. Это странно и непонятно. В какой-то мере даже пугающе, но с тем и желанно. Джон ничего не понимает, но узнать ответ боится не меньше, чем остаться в неведении. — Тебя что-то беспокоит, — спустя несколько минут звучит голос Филипа. — Почему ты так решил? — Ты всё ещё выглядишь потерянным… Это… Из-за этого ты был в лесу? — осторожно спрашивает Филип, но видя вновь тускнеющий взгляд тут же отворачивается. — Прости, опять я лезу куда не просят. Юноша пристыжено сжался, сосредоточившись на чистке яблок. С боку было видно как нахмурились его брови в сожалении от заданного вопроса. Джон также попытался сосредоточиться на работе, но тело не слушалось. Говорить не хотелось. Особенно о том что послужило недавней сцене в лесу. Но, почему-то, Джон всё же говорит: — Да… Из-за этого. —… Тебе сделали больно? Столь невинная формулировка вопроса в данной ситуации вызвала смешок. Но отнюдь не от забавы. Брови поднялись домиком, уводя за собой крылья носа. — Можно и так сказать. — Я могу что-нибудь для тебя сделать? Слишком искренне. Снова это видеться в глазах Филипа, сметая из головы Джона все мысли и оставляя только один вопрос «почему». Глаза просто не в силах даже закрыться, всё смотрят в ответ. — Ты уже сделал. — Фил? От крика оба вздрагивают и поворачиваясь на голос. Джон из целой толпы гомона узнает его одного. Филип мнёт руки, отходя к изгороди и приветливо машет Петру, ведущего за собой лошадь. Брюнет выглядел помято: болезненно серый, с покрасневшими уголками глаз. Филип, забирая поводья Гетры, тихо беспокоился о самочувствии Петра, но тот отнекивался это этого. На нём неестественная для Петра черная рубаха. Джон бегло кидал взгляд на друга, всё не решаясь поздороваться. Они ведь несколько дней не виделись. Но это не помогало сделать шаг к нему. Джон судорожно принялся за чистку яблок, пряча взгляд за челкой. — Погуляй с Гетрой пожалуйста и лучше останься у Одэт сегодня, если она позволит. — Вам точно помощь не нужна? — Справимся уж, не беспокойся. Крысы не такая проблема. — Отмахивается Петр, ероша чужую макушку. Взгляд его переводится на дом и замирает, видя у его порогов Джона. Маска напускного спокойствия медленно сползает. Губы сжимаются, а глаза прячутся смотря вниз. Кожура яблока продавливается от сильно сжатых рук, пуская сок по пальцам. — Здравствуй, — сжато звучит от Джона. Петр отвечает также, единожды бросив взгляд на друга. Молчание было неприятным. Всего несколько секунд, пока Петр мялся на месте, тянулись для Джона намного дольше чем должны были. Намного дольше, чем этого хотелось. Но долгожданные слова так и не были озвучены. Петр по итогу просто попрощался и ушёл, даже не спросив ничего у Джона. Было видно их состояние. Оба понимали его причины, но не решались заговорить друг с другом, ощущая обоюдную вину, о которой они оба не знали. Глаза вновь защипало. — У вас всё в порядке? — Филип вновь бросает свой волшебный взгляд, но Джон не решается его поймать. — Прости. — Недочищенное яблоко, с продавленными лунками от пальцев, падает на землю за ножом. — Мне нужно домой.

***

      В конюшне тихо. Новое сено хрустит под ногами, чистое, свежее, но даже на нём Петр всё ещё видел кровавые миражи. Её запах настойчиво сидит в носу, а руки не забывают зуда от холодной мыльной воды. Уборка помогает занять мысли. Но не так хорошо, как хотелось бы. Перед глазами ещё стоят яркие картины Анны и её матери. Поганая въедливая вина крепко сидит в самой груди. Он не должен был отсиживаться в лесу, пока его подруга сгорала дотла на площади. Должен был быть рядом. Но сама Анна попросила его не приходить. Может она знала, что обоим было бы трудно видеть друг друга. А может, боялась, что могут что-то заподозрить. Уже этого не узнать. — Пошли в дом, ты с утра здесь торчишь. Не ел даже. — В проёме двери строит Милан, жалостливо ломая брови, от вида такого Петра: он мешком сидит на низкой табуретке, предназначенной для чистки копыт, и мутными глазами буравит пол, почти не моргая. — Петр? Сено шуршит и трескается от шагов. Милан опускается перед Петром, беря его руки и растирая их. Бледность чужого лица начинает беспокоить всё сильнее. — Я убил её… — Не бери на себя такую ношу. Её смерть была неизбежна. Ты лишь дал ей выбор. — Но умерла она от моей руки. — Без эмоциональность его голоса резала слух. — Как мне теперь Джону в глаза смотреть? — Нет. И сколько бы ты не отрицал, я всё буду говорить, что ты спас её. Если бы не ты, то Анну сожгли бы заживо. Никто не захотел даже разобраться или помочь. Ты один попытался хоть что-нибудь сделать, Петр. Посмотри на меня. Пожалуйста. — Молочная рука ложится на скулу, направляя лицо на себя и ища чужой взгляд. Лоб наморщился, а губы плотно сжались; держать лицо сейчас оказалось невозможным для Милана. — Не вини себя в том, что было выше твоих сил. Это погубит тебя. А я не хочу этого. Петр наконец-то смотрит в ответ, сипло дыша от чужих слов. От этого молебного взгляда и таких аккуратных касаний на челюсти. От всего этого человека, что сделал для него больше, чем кто либо всего лишь за несколько дней. Зачем, если всё скоро закончится? Если скоро они останутся друг для друга лишь воспоминанием? Петр этого не понимает, но уже знает, что вспоминать объятия этих рук и мягкого взгляда станет для него некой потребностью. Всё зашло слишком далеко, и назад им пути нет. — Петр? — Беспокоиться Милан, видя как чужие брови ломаются как пред слезами. Рука крепче сжимают медовую ладонь. Привязываться к кому-то всегда рискованно, но такова слабая людская сущность, что всегда этого желает. И даже зная эту слабость, Петр не смог ей воспротивиться. Привязался. Душой и телом. Да так сильно, что казалось, после ухода этого человека уйдет и частичка его самого. Страшно. Может, не понимая того, Петр просто пытается найти кого-то кто смог бы заполнить дыру в душе от смерти матери? Найти того, кто искренне полюбил его? Петр опускается на чужое плечо, приластившись к теплу тела Милана. Молочная рука переходит с лица на макушку, прижимая ближе и гладя по смоляным волосам. Неужели всё это и правда скоро превратится в сладкую грёзу? Руки находят лопатки и крепко прижимаются к ним, в попытке унять ноющую боль в груди. Милан поступает также, утыкаясь носом в полюбившееся место за ухом, и медленно убаюкивающе покачиваясь. — Петр, тебе нужно хоть чуточку поесть, — слышится шепот у самого уха. — Я там похлёбку сделал и Одэт яблок засахаренных через Филипа передала. — Мне от них тошно уже. — Голос вибрирует от низости тембра. — Без яблок тогда. Но поесть нужно. Давай ты хотя бы в дом зайдешь? Может приляжешь, сон поможет. — Не хочу. — А нужно. Давай хотя бы попробуем? Петр лишь кивает в плечо, и нехотя отрывает лоб от нагретого места у шеи. Лицо останавливается напротив чужого, что смотрело в ответ. Слишком обеспокоенно. Слишком по тёплому. Неужели нашёл? В груди Петра защипало, от чего он снова нахмурился и прижался лбом ко лбу Милана, ластясь как кот к любимому хозяину. С тяжёлым выдохом с губ срывается: — Спасибо. Милан не отвечает, понимает за что благодарность, лишь встаёт, уводя за собой в дом. Похлёбка в глотку не лезет, даже несмотря на то, что была очень вкусной. Но Петр не желает видеть его лицо исковерканным от беспокойства. Послушно есть, заедая хлебом. Заваренный ему чай имеет перспективы быть нетронутым. — Почему сам не ешь? — Спрашивает Петр, заметив, что Милан, усадив его за стол, сам даже не накрыл для себя. Только чай цедит. — Сначала тебя накормлю и уложу. Потом и сам поем спокойно. Ставни открыты и впускают свежий вечерний воздух, в котором всё ещё можно было различить свербящий запах гари. Даже не знаешь, что лучше: пыль и затхлость или гарь. — Филип должен скоро Гетру привести, я его к Одэт отведу опять. — Почему ты его прогнал тогда? — Тарелка отодвигается, опустев лишь на треть. Милан, согнувшись над столом, буравил его взглядом, сильно сжав кулаки. — Нельзя ему о таком знать… Пусть лучше у неё отсидится, пока не уляжется это. Он крыс боится и не придёт, пока мы не скажем, что потравили их. Всё равно Одэт к нему тянется как ко внуку, так и пусть возится на радость. Кухня погрузилась в тишину. Где-то за её пределами, на улице ходили горожане и, даже спустя почти весь день, краем уха можно было уловить разговоры о прошедшей казне. Казалось, что все, как назло, именно под окном Петра говорили лишь об этом. Милан, уловив чернеющее лицо Петра, хотел встать и закрыть ставни, но его остановили. — Город этот как болото ядовитое — место гиблое. Ничего хорошего в нём. — Лицо Петра напрягается, а глаза со страхом кидаются на Милана, вскидывая челку со лба. — Вы же завтра хотели поехать. Уезжайте сегодня. Повозку же собрали уже. — Предлагаешь мне самому впрягаться? Забыл уже, что лошади у меня больше нет? — Мою забери, — всё настаивает Петр, — и то, что нужно из дома моего: еду, одежду тёплую. Всё что понадобится. Только уезжайте отсюда. — Не буду я тебя обирать. Петр бросает взгляд за Милана и замирает на секунду, шепча: — Мне уже не понадобится… — Что? — Можешь за яблоками спуститься в погреб? — Петр вскакивает со стула, убирая вторую кружку со стола. — Тебя же от них тошнило, — припоминает Милан, но послушно встаёт, подходя к Петру, не понимая к чему такая расторопность. — Передумал. С пола, в углу кухни, отодвигается тряпичный ковёр, под которым виднеется очертания подвального люка. Еле открыв его вдвоём, Милан спускается по деревянной лестнице вниз. Погреб небольшой, с низким потолком, чуть выше самого парня, и без каких либо источников света, кроме открытого люка. Только он опомнился, что с собой не взял никакую ёмкость, чтобы набрать яблок, как сердце ёкает от хлопка закрывшегося люка. — Петр? Сразу вбежав на лестницу, Милан попытался открыть люк, но он оказался неподъёмным. Кулаки настойчиво били по дереву, царапая кожу. Страх сжал органы комом. — Пожалуйста, сиди тихо. — Тихий лепет Петра слышался из щели в люке. Будто он прислонился к самому полу, чтобы слышно было только им. — Что ты несёшь? — Злобно гаркает брюнет, предпринимая ещё попытку поднять люк, но итогом была только заноза в ладони и ноющие руки. — Открывай, здесь темно как в ж… — Спасибо тебе за всё. Правда, спасибо. Я… никогда не был так счастлив, как с тобой. Слова комом застывают в глотке вместе с воздухом. Что происходит?! Крик застывает от глухого стука в дверь. — Сиди тихо, — шепчет Петр, прежде чем застелить мелкие щели люка ковром. Желание сейчас же закричать всё росло, но накрывший страх заморозил тело. В полной темноте звуки стали слышны чётче. Шаги отдавались скрипом досок и стуком каблуков. Замок лязгает и с тем же скрипом отворяется дверь. — Здравствуйте… пастор. Тело Милана сжимается, дыхание замедляется, чтобы не издать и писка. Глаза начинает щипать от ненавистной догадки, в которую не хотелось верить. — Здравствуй. — Долго же до вас доходило. — Тут больше времени заняло отрицание. — В голосе пастора слышалось разочарование и надлом. Воображение рисовало Якоба с привычной осанкой и не верящим лицом. — Не такого я ждал от тебя. Ты был мне как сын… Я тебе жизнь спас, а ты так меня благодаришь. — Благодарности не дождетесь. Ничего кроме боли и гнили здесь я не увидел. — От этого ты решил ведьмам помогать? — Не тратьте сил на вопросы, я не буду раскаиваться и отрицать очевидное. Да и сколько бы вы обвинений не повесели на меня, итог мой всё равно один. Кулаки Милана побелели от той силы, с которой он их неосознанно сжал. Связки напряжены, как от удушья. Челюсти ноют, а на языке теперь чувствуется металлический вкус, когда он не поняв того, прокусил губу, в попытке не закричать. — Вот как… Даже на костёр с гордо поднятой головой пойдёшь? В темницу его.

***

      Комната Джона поглощена шкрябающим звуком пера. Несмотря на солнечную погоду, рядом горела свеча. Без неё Джон не мог спокойно работать. Это было его своеобразным обязательным обрядом. Она трескалась и сильно пахла горелым жиром. Голова пустая, уставшая от прошедшей тонны мыслей и эмоций, не желающая нормально функционировать. Бездействие приводило к нежелательным думам, от чего трата пергаментов казалось Джону неким спасением. Временным, но действенным. Отца дома не было, да и Джон не знал, что сказать отцу после своего побега. Было стыдно и страшно возвращаться в дом, но более деться ему было некуда: уйти к утёсу или на поляну не позволял страх снова упасть в истерику. Всё напоминало о ней. Более теснить своим присутствием Филипа и Одэт не позволяла воспитанность, а спрятаться у Петра не позволяла совесть, что жгла его. Страх потерять и его парализовал, доводя до тошноты. Джон более не знает, как он сможет смотреть другу в глаза, зная, что он выдал Анну. Что на его руках навсегда будет её кровь. — «Но это же правильно! Петр же должен это понять? Он же поймёт. Не бросит меня… Не бросит же?..» Перо падает из дрогнувшей руки, скатываясь со стола. Вместе с крылом носа дёрнулось веко. Глаза жжёт от сухости. Пергамент с хрустом сжимается ладонью, размазывая не высохшие чернила по коже. — «Он должен понять. Это же правильно. Так ведь нужно было?» Тело пробивает мелкой дрожью от приближающейся паники. В мыслях Джон всё повторял оправдания, пока открытые сухие губы дрожали. Чудилось, что температура то поднималась, то опускалась, как при лихорадке, лишь от догадки, что Петр отвернётся от него. Что именно он не поймёт. Воздуха становилось всё меньше. — «Перт не поймёт.» Джон резко отодвигается от стола, царапая стулом пол. Стол с глухим стуком врезается в стену, роняя некоторые предметы. Свеча тухнет, шипя и брызгая воском. Ноги дрожат, вновь и вновь норовя уронить тело. Из-за чего руки всё цепляются за стол, разбрасывая и комкая пергаменты. — «Никогда не понимал и сейчас не поймёт!» До слуха доносится капающий стук, вызывающий дрожь в теле. Красные чернила вылились из упавшей чернильницы и поблёскиваеют от пламени свечи, медленно стекая лужей на пол. Стук отзываестя эхом в опустевшей голове. Треснувший разум трактует это по другому и в нос ударяет запах железа и мыла.

«Тогда полюбуйся на то, что сотворила это невинная!»

Испачканные чернилами кулаки сжимаются с чавкающим звуком. Вдохи всё усиливаются в попытке успокоиться, но это только распаляет жгучую боль от предательства. Сжав глаза до белых пятен, в голову лезут те страшные картины из темницы. В момент Джон со вскриком хватается за стол, сбрасывая его содержимое. Пергаменты рвутся в клочья, перья и свеча раскидываются по комнате. Из горла вырывается сдавленный всхлип, за которым следуют всё новые и более громкие крики. Лицо сводит от судороги. Перед глазами всё прыгает и двоится. Ничего не помогает. Джон от бессилия бьёт по столу, разбрызгивая красные чернила и сильнее пачкая руки, а после и вовсе переворачивает его. С грохотом об стену разбивается стул, рождая в ней вмятину. Грязные руки впиваются в волосы, до боли оттягивая их в стороны в попытке избавиться от назойливых мыслей, что напрочь оглушают его. Ничего не помогает. Колени подгибаются, с болью врезаясь в пол. Нужно поговорить с Петром. Сейчас же. Топот ног Джон не слышит, как и скрип двери, и голос отца. Только от прикосновения к плечам распахивает глаза, замирая от страха. Якоб что-то говорил, удерживая сына за плечи, но слышен был лишь гул в голове. Щёки обжигают слёзные дорожки. Лицо отца неестественно бледное и уставшее, с щетиной и синяками от недосыпа. Живость всему его виду придавали только глаза, что в панике бегали по сыну взглядом. Отец — тот, кто пригреет под боком. Тот, кто не отвернется от Джона никогда. С этой мыслью Джон тряпичной куклой падает в отцовские руки, цепляясь за сутану, как за последнюю нить надежды. Отец не бросит. Не отвернётся. Он одни всегда будет на его стороне… Слёзы вновь ручьём льют из глаз, омывая исковерканное лицо юноши и впитываясь в ткань сутаны. У уха мутно слышаться слова отца. Тот всё пытается понять, что случилось с его сыном. Но Джон лишь хрипит, пытаясь выговорить: — Прости. Я не ослушаюсь тебя. Не сбегу больше. Не подведу. Я не подведу тебя. — Джон. — Не подведу тебя. — Верю. — Прости, — всё бредит юноша. — Послушай меня. — Отец отодвигается Джона, продолжая крепко держать за плечи. Губы тонкой нитью сжаты, пока глаза его не в силах посмотрела ответ. — Петр. Он… — Мне нужно с ним увидеться! — Тут же вскрикивает Джон, только услышав имя и уже пытается вскочить, как отец сажает его на место, продолжая буравить глазами пол. — Подожди. — Нет. Ты не понимаешь. Он… Анна… Он не простит меня, если узнает… — Ты должен успокоиться. — Нажимает Якоб, но Джона это не останавливает. — Не смогу пока не поговорю с ним! — Джон. У тебя истерика, ты не можешь здраво мыслить сейчас. Отец наконец-то поднимает взгляд, показывая чернеющее лицо сыну. Настолько, что это рождало пульсирующую тревогу. Распахнутые глаза цепляются за каждую морщинку на бледном лице, узнавая в нем вину. Она читалась слишком явно. Молчание звучало громче криков. — Что с Петром? — От нервозности тело покрывается мурашками, что хотелось счесать. — Отец? Мужчина сжался, роняя голову, сильнее сжав руки на юношеских плечах. — Я не уследил. Прости меня… — Голос тихий, скрипящий из-за сжатых связок, резал слух. Губы двигаются, но голос будто сам не желает появляться, отсутствовал. — Его… видели у темницы, когда Анну держали там. Его и ещё кого-то но узнали только Петра. Возможно… что Петр причастен ко всему и дал ей лавр. Прости меня. Обволакивающая тишина давила на уши, порождая в голове вакуум, съедающий все звуки. Все ощущения затупились, доводя конечности до тремора, от рваного пульса. Якоб вновь поднял глаза, замерев от увиденного. Чёрные глаза сына, которые от прошедших слёз были ещё красными, сейчас заволокло серой дымкой, что делало их умерщвлёнными. Горло мужчины свело, но он нашёл силы позвать сына. В ответ лишь тишина. Как и во второй раз, и в третий. Собственную грудь сдавило до треска кистей. Джон не помнит ничего. Ни того, как к отцу прибежал кто-то, и ему пришлось отлучиться, просив Джона подождать его. Ни того, как тело само подорвалось уходя из дому, по протоптанной дороже в лес. К самой тюрьме. Только слова беспрерывно повторяющиеся в голове летали эхом: «причастен. Петр причастен к смерти семьи Леонхард»…       Место сторожа пустует — Джону только на руку. Гулкие шаги разлетаются эхом от каменных стен тюремного коридора. Все камеры пусты, не считая последней, с мелким окном у самого потолка. Чёрная рубашка почти сливается на фоне всей кладбищенской серости темницы. На звук шагов Петр не поворачивается даже когда они останавливаются в непосредственной близости от его камеры. Всё также сидит прислонившись к стене, безвольно опустив окольцованную цепью руку. Кулаки Джона с треском сжимаются до белых костяшек. Раздражает то, как спокойно выглядит Петр. Как он смиренно ссутулился, даже и не пытаясь показать, что ему страшно. Зубы скрипят. Лицо сводит. — Это правда? Но услышав чужой голос, спокойствие Петра улетучивается; плечи замерли, а глаза медлен расширились, наконец-то удосужившись подняться на пришедшего. Губы сжались в лету от нежелания говорить. — Ответь! — срывается на рык Джон, топая ногой. — Скажи, что это ложь! — Молчание, от которой огонь сильнее разгорается, затягивается на долгие секунды. Ладонь с размаху врезается с металлические прутья. — Отвечай же! — Ты и так всё знаешь. — Да ничерта я не знаю! — Джон кричит, сжимая прутья в руках. — Ничего не понимаю! Отец сказал, что из-за тебя Леонхард умерли. Что ты их лавром отравил! Но ты же не мог так поступить. Не мог же?.. — Петр молчит, уводя взгляд в сторону. — Да ответь ты уже! Удар по прутьям издает вибрирующий звон. — Знаешь же, что мама Анны больна была? — К чему это? — А знал, что это этой болезни её постоянно терзали боль и судороги? Что она без сил падала лишь вставая с кровати? — Петр встаёт, подходя к решётке. Цепь волочится звонко ударяясь о камни. — Она сама пришла. Попросила помочь, когда Герту казнили. Джон молча следил за Петром, что также в упро смотрел на него. Больное запястье пульсировало от того, насколько сильно была сжата решётка. — Лавр в малых дозах снимал эту боль. Помогал ей хотя бы дышать без слёз. Но Анна стала его заместо чая давать, когда состояние ухудшилось. Доза больше, прием частый, итог был неизбежен. Вероятнее всего, что и отец её от незнания пил его. — То есть… — голос дрожит. — Анна была ни при чём? — Скажи я, что лавр нельзя заваривать, может они были живы. —… Вот как… — Губы дрожат, расплываясь от шока в улыбке. В голове набатом бьёт пульс. Ошибся. Петр молчит, хмурясь и уводя глаза от друга. Он эмоционально пуст в лице, одни глаза, в коих бушевало сожаление и горечь, выдавали его. Но Джон не видел этого. Он уронил голову вниз, держась за решётку побелевшими кулаками. Петр сжимает челюсть от всей картины. Нога уходит назад, но сквозь прутья чужая рука хлёстко притягивает за ворот так, что от неожиданности тело впечатывается в прутья. Руки ободрало об метал при попытке смягчить удар. Шипение застревает в горле когда скрипучий смех разрезает воздух. — Я даже поверил, — шепчет Джон. Ткань трещит от кулака. — Обвинил её в колдовстве и оправдал чёртову казнь. А оказывается, виноват ты? Рывком Джон вновь дёргает за ворот рубашки, вскидывая голову к Петру. Казалось, медовая кожа побледнела в миг. — А я, дурак, себя ещё винил. Думал, что из-за меня всё так обернулось. Джон смотрел в глаза напротив, видя лишь размытые миражи скачущих чёртиков, что только поддакивали его действиям. Руки не слушаются, сами тянутся к чужому горлу. Медовая кожа собирается складками под чернильными пальцами сильнее. Голос срывается уходя в свистящий вопль. Ты. Связки режет от боли. Ты. Пальцы капканом сжимаются сильнее. Лишь ты виноват. Глаза Петра широко распахнулась в страхе, рот раскрыт, но воздух никак вбирается. Дыхание спирает. Пульс отдаёт в глаза. Джона потрясывает от злости, что неустанно рождается в нём, забирая контроль у разума. Чужое сиплое дыхание звучит через раз. Руки сводит от напряжения, но крепко сжимаются, не позволяя чужим отодрать них. С пухлых щёк скатываются капли слёз. На переферии стышен топот и чью-то голоса. Джон не успевает понять, как Петр падает кашляя и хрипя что-то, пока отец отдернул его, беря руки в замок. Он что-то говорил, но всё внимание было прикованно к упавшему человеку; испуганому, безвольному. Руки тянутся обратно, хотят обратно вцепиться и уже не отпускать. Улыбка расплывается ловя дрожащими уголками собственные слёзы. Вместо голоса звучит нечеловеческое шипение, когда картинку мира полностью застелает туман, а отец тащит Джона вон из темницы. Крик эхом отбивается от каменных стен. — Я самолично подожгу твой костёр!

***

      Глубокая ночь. Глаза Петра до сих пор щиплет, а к ногтям и шеи было больно прикосаться. Петр не видел, но явно ощущал как кожа распухла от лопнувших капилляров, порождая пятипалый синяк. А под сломанными ногтями, вероятнее всего, можно было обнаружить засохшую кровь и содранную кожу; Джон даже не заметил того, как Перт в попытке высвободиться расцарапал ему все руки. Всё скоро закончится — уверял себя Петр, зарывшись лицом в сгиб локтя. Она пахла молоком и сеном. Хотелось как и полностью окунуться в него, как и перебить его чем-нибудь. Но только она и успокаивала Петра. Ведь это не его рубашка. Она пахла им. И от этого и тяжело и тепло на душе. Через несколько часов начнется рассвет и за ним придут, а братья Лиман уже должны были уехать от сюда; Петр надеется на это всем своим сердцем. Но сидя в гудящей тишине раздалось клацанье, когда к ноге подкатился камешек. Петр напряжённо смотрел на него, пока сверху не упал ещё один и не прозвучал еле слышимый голос, от которого сердце пропустило удар. Юноша еле удержался от порыва рвануть к окну темницы, чтобы хоть разок ещё увидеть его. Нужно аккуратно, чтобы сторожа не привлечь. Камешки выбрасываются обратно ответом. В старой камере окно выше и меньше, чем в тех, в которых обычно держали заключённых. Света не было, только луна, выглядывающая из-за вернувшихся облаков. Стены и пол были более сырыми, от чего даже ходить было не очень безопасно, а карабкаться вверх имея только пару крюков от цепей в качестве опоры, казалось идеей немыслимой. Но не невыполнимой. Петр тихо подобрал цепь, всякий раз замирая когда старик затихал, надеясь, что его план сработает. За стеной слышалось копошение травы и рваные вздохи, будто Милан что-то тащил. А после тишина и стук обуви о дерево, прежде чем руки схватились за решётку. — Петр? — Лови. Без вопросов из окна протягивается рука, на которую Петр забрасывает цепь, молясь, чтобы этот грохот не разбудил охранника. Цепь натянулась, давая ещё одну опору, позволяя подняться вверх и встать на ржавые крюки. Подтянувшись за оконный выступ и чуть не соскользнув, он наконец-то влезает в окно, замирая. Но только поймав чужой взгляд, оба тут же выкидывают руки за решётку, пытаясь крепче обнять друг друга. — Дурак, — шепчет Петр, чувствуя как в груди что-то стеклом трескается. — Какой же ты дурак. Милан обхватывает руками обхватывает лицо Петра, трепетно осматривая его. Разум Петра оглушительно вопит, что ему здесь быть нельзя, что это опасно, но треснувшее сердце только ближе льнёт, не желая отпускать. — Цел? Не пытали? Чёрт, что с шеей?! — Я в порядке. Милан почти головой в решётку залез, чтобы обнять ещё крепче. Ржавый метал зазубринами цепляет кожу. Неважно. — Уходи. Пожалуйста… — Почти стонет от тисков в груди Петр, но сам же крепче сжимает плащ, ластясь лбом ко лбу. — Забирай Гетру и уезжай с Филипом из этого проклятого города навсегда. Пока шанс есть. С распахнутыми от ужаса глазами, поняв, о каком шансе идёт речь, Милан отдаляется, оказываясь лицом к лицу с Петром. Глаза и лёгкие предательски жжёт от ненавистной беспомощности. — Н-нет — Брюнет выдавливает подобие улыбки, надеясь приободрить Петра, но самому в неё ни черта не верится. Голос дрожит. — Мы что-нибудь придумаем. Обещаю тебе. Я не позволю этому безумцу погубить тебя на веселье публике. — Не получится. Окольцованная кандалами рука рушит последние надежды, снося опору под ногами. До отвратительного медленно приходит осознание, что Петру не выбраться. Слёзы казались горячее раскалённой стали. Петр сразу же принялся стирать и сцеловывать их, приговаривая успокаивающие слова. Самому до одури больно, но видеть любимого человека таким оказалось невыносимо. Немые слёзы так и не прекращаются, вызывая у Петра такие же. — Ну не плач же… — Сам как девчонка ревёшь, — отмахивается Милан, с непониманием и эгоистичной жадностью рассматривая улыбку напротив. — Так я от счастья. — Что ты здесь счастливого нашёл?! Лицо всё мокрое, от слёз и чужих губ, но глаза с улыбкой до одури неправильно нежны на нём, когда Петр произносит единственное: — Тебя. Внутри что-то сжимается так, что дышать становится невозможно. Хочется кричать, рыдать, руки о камни разбить, сделать хоть что-нибудь, что эту боль ослабит. — Ну почему ты такой… — Милан, посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри. Молодец, а теперь ещё раз слушай: запряги Гетру и уезжай из города с Филипом. Прошу тебя. Это моё последнее желание. Сжимая губы лентой, Милан качает головой, не в силах сказать и слова. Подавить дрожь конечностей совершенно не получалось, из-за чего его сапоги чуть соскальзывали с прислонённого к стене бревна. Петр всё шепчет успокаивающие слова, гладя лицо и плечи Милана. Тот просто не может остановиться, войдя в состояние немой истерики, цепляясь за чужие руки как за спасительную соломинку. В голове ничего кроме: «нужно уходить», «не могу», «нужно», «не могу», «не хочу», «нельзя». Милан притягивает руками Петра, начав беспорядочно целовать лицо. Лоб, щёки, губы, веки, всё, лишь бы навсегда выжечь его облик в памяти не только глазами. — Пожалуйста. — Сипит Петр, надавливая на чужие плечи. — Я не хочу, чтобы нас одной цепью к столбу приковали. Пока никто не видел тебя, убегай. Ну же. Милан не может разжать рук, они намертво приклеились к чужим плечам. Последний… Последний раз. Через силу Милан разжимает руки последний раз целуя, така как они полюбили; кусаче, чувственно, без стеснения. За три чёртовых дня, который для мира ничего не значили, он стал для него не прихотью, а настоящей потребностью, соразмерной с воздухом. И сейчас этот воздух кончался, несчастно удушая. Нога соскользнула с бревна, отправляя Милана в свободное падение, которое прервала хватка Петра. Послышался звон металла, от которого сердце замерло. Спустя, казалось, вечность в страхе быть обнаруженными, Милан поднимается обратно на бревно, с распахнутыми глазами смотря на решетку. Съеденный коррозией металл прогнулся и обломился почти у самого основания. Юноши смотрят на выбитые колья прутьев в немом шоке. Петр осторожно берется за один истончившийся прут, без усилий вынимая его из отверстий в камне. — Сколько локтей в цепи? — раздается хрип Милана, всё ещё не верящего в такую удачу. — Около восьми. Поймав шокированные взгляды, они осознают одну вещь — всё может получится.