Positive reinforcement

— А теперь послушай меня, — Иззи внезапно поднялся с места и угрожающе упёр руки в стол, Люциус вспомнил, почему опасался его сперва, — Чёрная борода сделал то, что посчитал нужным. Не смей сомневаться в его действиях. Никогда. Он никогда не наказывал меня просто так. — Иззи. Это просто твоя защитная реакция. Я понимаю, насколько это больно, когда осознаёшь, что тот, кто много для тебя значит, действительно поступил плохо. — Больно? Больно? Ты нихуя не знаешь про боль, мальчик.       И вышел. Люциус думал, что он его выгонит или кинется на него с кулаками, но нет.       Настроения есть не было. Да, он действительно мало знает о боли. Но от этого хочет помочь не меньше. Правда, понятия не имеет, как. Потому что сложно помочь, если не знаешь, чем.       Пока он без энтузиазма всё же доедал завтрак, Иззи вернулся к нему и, как ни в чём ни бывало, сел напротив. — Простите, Господин. Я не должен был говорить с Вами в таком тоне. — Ты прав, не должен был. Иззи, я знаю, что такое боль, но я, скорее всего, действительно не имею понятия, с чем столкнулся и сталкиваешься ты. Я буду признателен, если ты расскажешь о своих чувствах. Можешь считать это альтернативой наказанию, если тебе так будет легче. Если нет, то выбирай, либо ты весь день ешь что-то, что не любишь, либо весь вечер стоишь в углу в какой-нибудь неудобной позе. — Первое. Если честно, я не люблю ничего не делать.       Люциус усмехнулся. — Поверь, нелюбимая еда это тоже та ещё пытка. Что именно ты не любишь? — Ягоды, — Люциус думает, смузи, сок, ягодный соус, леденцы, джем, — томаты, — Люциус думает, салаты, томатный суп, — и молочный шоколад.       Он кивнул. Список, конечно, не самый большой, но он ведь может спросить у кого-нибудь.       Наверное.       Спросить-то он может, но ждать нормального ответа было глупостью. Джим и Френчи не следили за ним. Клык и Иван тоже не знали, потому Иззи редко вообще ел с ними рядом, пару раз они пили пиво вместе, но с тех вечеров они ничего не запомнили. Оставалось только одно.       Идти к мистеру Тичу. Да, он может не знать, какой кофе любит Иззи, но еду они ведь могли обсуждать. — Не парься, — махнул рукой тот, когда он объяснил ситуацию, — просто дай ему что-нибудь тухлое. Это же наказание.       Люциус приложил все усилия, чтобы не скривиться и не спросить Вы, блять, нормальный, или нет? — Да, но. Хотелось бы сделать что-то более, не знаю, изощрённое, — ему он не рисковал говорить, что отравление это ни разу не справедливое наказание за нарушение субординации и грубые слова. — Тогда мясо. Едва прожаренное. С кровью. Рэр. — И улыбнулся злее и коварнее обычного.       Люциус перестал понимать, что происходит. Почему каждое действие и каждое слово мистера Тича он стал воспринимать так враждебно, ожидая угрозы, чего-то плохого? Он ведь не мог быть таким. Мистер Боннет ведь в нём что-то увидел, он не мог ошибиться, хотя.       Какой, чёрт возьми, нормальный человек будет кормить другого человека, даже в качестве наказания, просроченной едой, особенно мясом? Люциус не мог перестать об этом думать, пока заказывал пачку ягодных леденцов, упаковку вишнёвого сока, плитку молочного шоколада и стейк рэр для Иззи и хорошо прожаренный для себя.       В обед он пошёл в данж, чтобы выдать сабмиссиву первую часть наказания. Проследил, чтобы Хэндс не просто еле как проглотил конфетку, а рассасывал её. Чем медленнее, тем лучше. — Как тебе? — Люциус ничего против ягод не имел, поэтому спокойно мог есть их. — Отвратительно, Господин, — однако на лице отвращение никак не отражалось. С этой стороны с Иззи было невероятно скучно. Оставалось развлекать себя самому. — Почему ты не любишь ягоды? — Не люблю и всё. С детства ещё.       Если у человека скучная жизнь, это не делает его плохим. Не то, чтобы он ожидал какой-то интересной истории. По отношению к Иззи у него теперь вообще никаких ожиданий нет. — Я бы мог попробовать создать у тебя положительную ассоциацию с ягодами.       Поцелуи. Когда ему было пятнадцать, он обожал ходить по вечеринкам, особенно любил те, где были ребята постарше. Там помимо алкоголя и ленивых танцев были игры, где главной целью было заставить кого-то целоваться. От классической бутылочки до тех, где через поцелуй что-то передавали. От дыма сигарет и не сигарет до таблеток.       Он уверен, что поцелуй был бы очень сладким. Впрочем, он сладкое любит. — Кажется, я понимаю, о чём Вы, — Иззи украдкой взглянул на его губы, — но не стоит. Наказание не должно приносить удовольствие. — Когда оно кончится, моё предложение останется в силе. Кстати, после работы мы едем к тебе ужинать, хорошо? Я зайду за тобой в девять.       Он кивнул.       На прощание Люциус похлопал его по плечу и улыбнулся. Хотелось верить, что подобные мелочи действительно влияют, меняют что-то в лучшую сторону.       Вернувшись к себе в кабинет, он вспомнил о гитаре. Сегодня надо будет забрать её и подарить. Потому что, видит бог, надо вернуть Иззи то, от чего он оказался в пользу мистера Тича. И хоть Иззи, скорее всего, сделал это добровольно, Люциусу кажется, совсем без давления или манипуляций там не обошлось. К тому же, судя по всему, Эдвард пытался изолировать Иззи от остальных, чтобы ни у кого не было точной информации о природе их отношений, чтобы никто не сказал Иззи, чтобы ему надо было бежать, пока мог.       Из-за того, что к открытию клуба члены данжа решили подготовить шоу, ни Ивана, ни Клыка не было на ресепшене, когда он вернулся поздним вечером. Джим, ничего не сказав, пропустил его в комнату персонала. Иззи ждал уже переодетый и готовый уходить. Гитара за спиной Люциуса неизбежно привлекла его внимание. В глазах появилось что-то светлое и трогательное. — Вижу, тебе нравится. — Да, но… Не могу её принять. Господин ничем мне не обязан. — Можешь пока её не принимать но. Сыграешь для меня что-нибудь? Мне сказали, она настроена. — Как пожелаете.       Люциус кое-что заметил: Иззи делает всё, чтобы его голод не было видно. Ест, держа столовые приборы в левой руке, чтобы есть медленнее, даже если не ел весь день. Старается незаметно двигаться навстречу прикосновениям. И сейчас он тоже делал вид, что гитару он достаёт лишь по приказу господина — вроде как неохотно, будто делая одолжение.       Сел на подлокотник дивана, закинув ногу на ногу и провёл рукой по струнам. На прогулке летним утром В час, когда растаял мрак, И тогда в округе Уоппинг Повстречался мне пират. С хмурым парнем он общался, Чей был полон боли взгляд: Я боюсь, мой милый Эдвард, Не вернёшься ты назад.       Люциус совсем не ожидал, что Иззи ещё и будет петь. Голос у него был красивый, узнаваемый. Завораживающий. И Иззи сам выглядел, как тот, кто действительно мог бы не просто ждать любовь всей своей жизни на берегу, но и пойти вслед за ним в море. — Ты… — Люциус сел с ним рядом, — невероятно поёшь. И я был бы очень рад, если бы ты делал это чаще. — Спасибо, Господин. — И да, на секунду мне перехотелось тебя наказывать дальше, но. Нет. Ты правда выбрал неправильные слова. — Я всё понимаю. Я не собирался возражать.       Обычный путь до дома, который они уже привыкли преодолевать вместе, ощущался как-то тревожно. Покоя не давал кусок мяса в контейнере. Да, он не в первый раз заказывал в том ресторане, но дело не в этом.       Эдвард. Снова Эдвард.       Как-то подозрительно он сказал ту фразу.       Хотя это ведь просто мясо, оно свежее, термически обработано — физического вреда нанести не должно. Да и эмоционального: от нелюбимой еды радости мало, и это, несомненно, расстроит, потому что последнее, что съешь перед сном, будет то, что тебе совсем не нравится, но это всего лишь наказание.       Пока Иззи переодевался, он всё подготовил. Достал из контейнера стейк, выложил его на тарелку, взял из ящика вилку и нож, налил в бокал сок, налил сок для себя тоже, достал и зажёг свечи, которые принёс ранее — даже если это не должно быть приятным, никто не отменял того, что это всё ещё могло быть красивым.       Со стороны смотрелось очень даже неплохо, просто ужин. Но пора было привыкнуть, что большинство простых и неочевидных вещей имеют для Иззи какое-нибудь мрачное значение или связаны с чем-то неприятным.       Тот отвернулся в ту же секунду, в которую увидел мясо на тарелке. Будто там был сырой кусок, с кровью, костями и какими-нибудь частями животного, непригодными в пищу, а не что-то съедобное и выглядящее достаточно аппетитно. — Ну же, Иззи. Он не съест себя сам.       Иззи, по-прежнему не глядя в сторону тарелки, сел перед ним. Когда он взял вилку и нож, стало заметно, что его руки дрожали. — В чём дело? Иззи, я серьёзно. Что с тобой? — Ничего, Господин, — хрипло отозвался сабмиссив и осторожно отрезал небольшой кусок.       Вытекшая на тарелку кровь зловеще блеснула в пламени свечи. — Слушай, я не читаю твои мысли. Скажи, что не так? Ты выглядишь, — Люциус потянулся к его руке, — напуганным. Я хотел тебя наказать, но не хотел… Этого! Скажи что-нибудь.       Иззи нервно сглотнул и опустил взгляд. Вилка и нож в руках мелко дрожали. Он осторожно отправил в рот первый кусок. Жевал медленно, едва сдерживая слёзы. — Сейчас я приведу себя в порядок, — прошептал он, — буду в порядке.       А взгляд был стеклянный-стеклянный. Будто он был где-то не здесь. Проживал что-то заново. И как бы Люциусу ни хотелось узнать это, дождаться, пока тот скажет что-нибудь ещё, он взял Иззи за руки и заставил его положить столовые приборы.       Руки были ледяные и изнутри, и снаружи. И его руки их не грели, а лишь забирали этот холод себе. Если не отпустит сейчас, то лёд доберётся до его сердца.       И тут он растерялся. Хотя было нельзя, он же Доминант, он всегда должен знать, что делать, как с подобным справляться. Как подобного не допускать. Не должен паниковать. Должен собраться.       Собраться.       Он сделал три глубоких вдоха и включил свет. Затем убрал тарелку с мясом подальше, задул свечу. Взял из шкафа стакан и налил воды.       Вот, вроде бы стало лучше. По крайней мере, должно было — внешние раздражители убраны. Иззи продолжал сидеть и смотреть перед собой. Эдвард не просто так сказал про мясо, Иззи не просто его не любит, он боится его есть. И Эдвард знал, что так будет. Он, блять, знал.       Люциус клянётся себе, что больше никогда не поверит мистеру Тичу на слово, что никогда не предаст себя — если чутьё говорит, что что-то не так, это, скорее всего, действительно не так.       Заставив сабмиссива выпить хотя бы половину содержимого стакана, он вывел его из-за стола и отвёл на кровать. — Господин? Вы должны наказать меня. — Должен. Но в другой раз, другими методами. Сейчас ты объяснишь, что произошло. Пожалуйста. Я…       Люциус ненавидит вспоминать прошлое, когда его дразнили чувствительным, потому что он плакал над «Королём львом», «Вверх» и другими мультиками, над сериалами и книгами, над песнями, над документалками — почти надо всем. А мальчику плакать не полагалось. Потом он вырос и стал лучше управляться с желанием плакать. Если бы в старшей школе проводили соревнования по сдерживанию слёз, он был бы безоговорочным победителем. Став взрослым, он понял, что порой в том, чтобы плакать, нет ничего плохого. Иногда лучше заплакать.       Сейчас, например.       Он не хотел так поступать, не знал, что так будет. Обнял Иззи и прошептал: — Прости. Это не должно было быть так. — Это я должен извиняться. Я не знал.       Когда эмоции отошли на второй план, они легли, обнявшись, Люциус попытался разобраться, а что, собственно, произошло: дело точно не могло быть в бокале и соке, значит, оставалось мясо. Но. Он ведь помнил, что Иззи жарил бекон для пасты. И ел. Они заказывали пиццу, там была пепперони, и тоже всё было нормально. В общем, он не удивится, если когда-то Эдвард заставил его есть сырое мясо и запивать кровью — иначе такую реакцию он объяснить не мог. Плюс, он сказал, что сам не знал. Значит, это что-то, что произошло недавно. Может, примерно в тоже время, в которое он попал в больницу. — Сейчас мы ложимся спать, — спокойно произнёс он, — поговорим обо всём с утра. Хочешь побыть один, или мне остаться с тобой? — Первое. Оставайтесь в спальне, Господин. Доброй ночи.       Комната погрузилась в темноту. Плотные шторы не пропускали света фонаря с улицы. И Люциус бы с радостью подумал, что остался один, но он не был один. В этой комнате были воспоминания, были предметы, историю которых хотелось бы знать.       Дневник. Иззи не похож на того, кто нарушал правила просто потому что так веселее, почему именно это решил нарушить? Ясно уже, что мистер Тич изолировал его от знакомых и лишил хобби. И воспоминаний. Чтобы Иззи ничего не запомнил, чтобы то, что он всё же запомнил, подвергал сомнению, чтобы ему было легко внушить, что всё было иначе. Вопрос, что именно произошло, из-за чего он осмелился пойти против босса, оставался.       Верёвки. Колючие, необработанные, такие он сам не использует для других людей в данже. Почему для себя?       Щупальцы. Как Иззи вообще дошёл до этого? Надо ведь было понять, что нравится такой материал, такой размер, вес, все эти присоски. И что было раньше — татуировка мистера Тича или это дилдо? Наверное, татуировка. В таком случае, представляет ли Иззи всякий раз вместо щупальца самого Эдварда? Что он трахает его, так глубоко, заполняя его полностью…       Для чего Иззи дома свечи, только для того, чтобы капать себе на кожу воском? Потому что, при всём уважении, он не был похож на романтика. Почему спички, ведь зажигалка намного удобнее?       Девайсы для порки — он делает это с собой сам, или постоянно готов к тому, чтобы кто-то пришёл?       И ещё много всего, о чём он пытался думать, пока не уснул.       Спалось тревожно, ничего не снилось, но просыпался часто. Закрывал глаза и открывал их через целую вечность, хотя на самом деле проходило не больше пары часов. Тишина сводила с ума. Незнание, что с Иззи — тоже. Но тот хотел побыть один, так что он просто проверил, что он спал на диване, и вернулся обратно под одеяло. Спать одному было непривычно.       Утром Люциус чувствовал себя отвратительно. Из кухни пахло выпечкой. Через шторы пробивался узкий луч света. Надо было думать, что делать. — С добрым утром, Господин. Завтрак готов. — Спасибо, Иззи. Ты приготовил для меня завтрак, несмотря на то, как я поступил с тобой? — Это не имеет значения, — холодно, как Люциусу показалось, отозвался он.       Может, он и привык вести себя так, будто ему всё равно, и служение для него превыше эмоций, но это нельзя было оставлять просто так. Мистер Боннет учил их проговаривать всё. — Имеет. Если ты злишься или расстроен, неважно, на меня или на себя, или просто хочешь что-то сказать — говори. — Я не. — Иззи запнулся, — могу сказать, мне сложно понять, что я чувствую. Всего слишком много сейчас.       Люциус сочувственно его обнял. Было уже совсем не удивительно, что он запутался. Будь с ним кто угодно другой, они бы уже давно сели завтракать. Да, для самого Иззи так было бы даже проще, но едва ли самый простой путь будет правильным. — Хочешь, я принесу тебе дневник? Пока мы завтракаем, ты бы мог подумать над этим. Как тебе идея? — Наверное, Вы правы. — Отлично, жди здесь.       Он заметил, что у Иззи дома порядок. Не идеальный и маниакальный, а обычный такой порядок. Возможно, это часть его защитных механизмов — таким образом он компенсирует неразбериху в голове и сердце.       Ручка нашлась на столе рядом с дневником.       Тут он понял, что всю ночь дневник был рядом с ним, он мог прочитать его целиком, узнать, почему Иззи начал его. Узнать, что с его ногой. Какие у него с мистером Тичем отношения. Возможно, узнать что-то о себе.       Иззи не доверяет ему, это нельзя назвать доверием, потому что он был готов к тому, чтобы Люциус прочитал всё сам, сам что-то понял и всё решил за него. Ну уж нет. — Вот. Запиши все свои мысли, без порядка, как есть, а после обсудим каждую.       Может, и в том числе, поэтому Иззи держит вилки и ложки в левой руке — чтобы правая, доминантная, была свободна?       Пока он ел, заметил, что столбик начал небыстро формироваться. — Пока не забыл. Знаю, мы планировали сессию на выходных, но, мне кажется, было бы лучше её перенести. Не думаю, что смогу полностью всё почувствовать, пока мы не разберёмся с тем, что произошло. — Хорошо, Господин.       Остаток завтрака они провели, как привыкли, молча, и это не было плохо. Потому что он смотрел, как Иззи писал в столбик слова, которые он едва ли мог прочитать из-за мелкого почерка и того, что часть слов мгновенно перечёркивалась. Как в дневнике. Так, чтобы и следа не осталось. Но тем не менее, список пополнялся. Тревога Паника Страх Тошнота Головокружение Перед глазами потемнело Стало трудно дышать Боль в [зачёркнуто] Вкус металла Будто что-то сломалось Пустота Ком в горле Это произошло не со мной Желание сбежать Не чувствовал язык Не мог говорить [Зачёркнуто] Не должен был так реагировать — это же просто [зачёркнуто] Это же просто [зачёркнуто]       Этого было достаточно.       Люциус сел с ним рядом, чтобы это меньше было похоже на переговоры или собеседование, а больше — на дружеский разговор. — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти из-за меня, — снова сказал он, с удивлением замечая, что в списке не было ничего, связанного с гневом, — ты не держишь на меня зла? — Нет. Вы не могли знать. — Должен был подумать. Если честно, то мистер Тич посоветовал предложить тебе мясо. И, — Люциус нервно облизал сладкие от кофе, пересыхающие губы, — я подумал, что ты просто не любишь такую прожарку. Как ягоды, как помидоры, как шоколад. Прости.       Иззи посмотрел на него. — Мистер Тич?       Это должен был быть срыв. Если Иван и Клык говорили правду о том, сколько всего он готов был сделать для своего босса, даже преодолел боязнь сцены, даже обманул себя на счёт шрамов, и бог знает что ещё. И то, чем тот отплатил за годы верности — публичным унижением, попыткой избавиться и наказанием, которое довело его до такого состояния. — Да.       Однако Иззи просто горько усмехнулся и встал из-за стола и вышел из кухни. Следующее, что Люциус услышал — в тишине этот звук был невероятно громким — чирканье спички о коробок.       Это не был страх за то, что Иззи может сжечь себя или квартиру. Но сделает то, что делает обычно — держать руку над открытым огнём. Что напрямую приведёт к наказанию. Но в таком состоянии он, наверное, забыл, что его накажут не болью, а принудительной заботой. — Если сейчас тебе от этого станет лучше, то потом будет больно, — Люциус не решил вмешиваться, просто через силу смотрел, как пальцы Иззи находились всего лишь в миллиметре от огня. И как он взмахнул огарком, когда там осталось сантиметра полтора дерева. — Да плевать. — И ты будешь наказан, — напомнил он, когда зажглась вторая спичка. — Я готов, Господин.       Люциус просидел с ним ещё пять спичек. Длинных, для камина. Смотреть на это было тревожно, но ему нужно было время подумать. Для Иззи это, видимо, что-то привычное, делает это не в первый раз. И далеко не первый год. Раньше он сказал, что боль помогает отвлечься от другой боли. Не было смысла даже говорить о том, что это неправильно. Он и сам знает. — Дай мне попробовать, — попросил он и протянул руку. — Вам ведь будет больно. — А тебе не больно, да? — Я уже привык.       Он подошёл ближе и забрал шестую спичку. — В моей жизни тоже не всегда были единороги и радуга. И если бы я каждый раз так делал, то остался бы без пальцев.       Иззи скептично посмотрел на его протез, а Люциус коротко рассмеялся. — Это произошло из-за другого. Послушай. Я не обесцениваю твои чувства, ты имеешь право злиться. Но от этого нет пользы. Думаю, хорошим решением будет поговорить с мистером Тичем. — Нет.       Мгновенное. Из-за страха. Потому что страх Иззи перед Эдвардом заметил не только он. — Там буду я, будет мистер Боннет. Ты сможешь уйти в любой момент, когда захочешь. Можешь плакать и кричать, и тебе ничего за это не будет. Просто. Я так понял, что тебе есть, что сказать ему. Вы оба не сможете начать новые отношения, пока не разберётесь с тем, что между вами было и остаётся. — Никогда между нами ничего не было, — моментально отозвался он. — Ты можешь сколько угодно защищаться, но со стороны видно куда больше. Было. Вас до сих пор что-то связывает, и ты не уходишь, и он не отпускает тебя. Я понимаю, что вы оба выросли и находились в таких культурах, где говорить не принято. Но нужно.       Иззи смял полупустой коробок в руке и бросил его в стену. — Злись. Отпусти это, — прошептал он, — не держи это в себе. Мне уйти? — Нет. Господин? Не могли бы Вы рассказать, каково оно, быть в обычных отношениях?       Люциуса это немного поставило в тупик. — Что именно ты хотел бы знать?       Он осторожно подошёл ближе и сел на кровать. Иззи сел у его ног, рядом, но так, чтобы не касаться его. — Не знаю. Просто хочу, чтобы Вы говорили.       Люциус вздохнул. Лёг на кровать и закрыл глаза. Сосредоточиться не давал запах серы. — Быть в обычных отношениях. Это тоже непросто. Нужно уметь видеть и чувствовать разницу между тем, что ты можешь пытаться изменить, а что нужно оставить. Видеть то, о чём тебе не говорят напрямую. Слышать ложь. Уметь быть и другом, и критиком. Уметь быть честным с собой. Как-то так. Почему ты спросил? Тебе бы хотелось подобного? — Не знаю. Я пробовал то, что считается нормальными отношениями, но. Работа приносит куда больше радости и удовольствия, чем бы я ни занимался, чем отношения. Мне нравится то, что между нами, Господин. Если я и буду хотеть, то чего-то подобного.       Люциус приподнялся на локтях. — Мне тоже нравится то, что между нами.       Это правда, потому что с Иззи ему едва ли пришлось делать что-то против своей воли. Хотя в самом начале ему казалось, это будет самый худший опыт в его жизни, что это будет катастрофа. Что-то отвратительное, от чего он избавится, как только появится возможность. Сейчас хотелось сделать всё возможное, чтобы помочь. — В обычных отношениях тоже задают много вопросов?       Он усмехнулся. — Ещё больше. Ляжешь рядом? Помнишь, какое наказание будет за попытку навредить себе? — Мне придётся заботиться о себе, — Иззи лёг рядом, но максимально далеко. — Да. И я расширяю его. Ты будешь принимать любую заботу от меня. И это начнётся прямо сейчас. Скажи то, что ты хочешь сказать мистеру Тичу. — И как это относится к заботе? — Напрямую, — Люциус развернулся к нему, — ты избавишься от груза с души. Тебе станет легче. Отпусти. Я знаю, что это может быть больно.       Иззи медленно закрыл глаза. И также медленно открыл их. — Нечего отпускать, — хрипло произнёс он, — просто. Всё, что я когда-либо делал, я делал для него. Ничего никогда не требовал. Молчал. Выполнял все его тупые поручения. И что получил?       Люциус посмотрел на него: шрамы, невысказанные обиды, боль, унижение и бог знает, что ещё. Но, похоже, ничего хорошего.       В другом случае он бы ещё попытался встать на сторону другого человека, мол, это и твоя вина, раз ты не говорил, люди ведь не умеют читать мысли. Но это был мистер Тич. Который, если он правильно понял, не поощрял разговоры. Вины Иззи здесь не было. Не, в смысле, была, он тоже делал ошибки, но не конкретно в этом. — А что бы ты хотел, чтобы он тебе дал? — осторожно спросил он, сомневаясь, стоит ли пытаться обнять его в такой тяжёлый момент. — Признание. — Ты не хотел, чтобы он любил тебя? — Знать, что меня ценят, что я могу быть полезным, куда важнее. — Как бы ты хотел, чтобы он это делал?       Иззи грустно улыбнулся. У глаза заблестела слеза. — Хотя бы просто сказал об этом?       Люциус не выполнял тяжёлую работу, но мистер Боннет часто говорил, что без него он, как без рук, он — его вторая голова, его лучший помощник. И это при том, что он делал едва ли что-то более своих обязанностей.       Но Иззи делал… Тоже свою работу, но быть секретарём и быть администратором — разные вещи. И похвалить сотрудника за годы верной службы не кажется чем-то сложным или излишним. — Иззи? Ты любишь его?       Наверное, с этого вопроса надо было начинать. Потому что ответ на него ответит и на остальные. Никто из них никогда не говорил о любви. В самом начале Иззи сказал, что сердцем он всегда будет с мистером Тичем, но это может означать много вещей. С Иззи в этом плане «просто» не бывает. — Я никогда не понимал, что такое любовь.       Люциус не мог не обнять его. Хотелось поцеловать. Подарить ему что-то, что его обрадует. Усадить к себе на колени. Сказать что-то приятное. Если бы секс был вариантом, то заняться с ним любовью, быть осторожным и показать Иззи, как любовь выглядит и ощущается. Чтобы у него не было сомнений на будущее. — Когда любишь, у тебя есть дополнительный смысл что-то делать, чему-то учиться, становиться лучше. Любовь не делает слабым, а придаёт уверенность. Будто появляются крылья, кажется, что готов на всё, что всё получится. Каждая секунда с человеком, которого любишь, даёт тебе что-то. Любовь — это когда честно, когда взаимно и поровну. Тебя радует делать что-то не для себя. У вас общие интересы, вы на одной волне. Если ссоритесь днём, то к ночи всегда миритесь. Но знаешь. Иногда любовь ослепляет. Ты не видишь, не слышишь, не чувствуешь зла. Уверен, в том, что делаешь, но никто этого не понимает. И тебе самому иногда непонятно, что и почему ты делаешь, но продолжаешь, потому что бросить страшно. Тебе кажется, что вы ни капли не равны. Однако тот, кого ты любишь — для тебя всё, без него вокруг пустота. И он цепляется за тебя тоже, потому что уже проверил, что ты не бросишь его, потому что ему тоже страшно. И вы тонете, падаете глубже и глубже, зато вдвоём. И вам этого достаточно. Боже. Ты любил его. И. Боже, мы опоздали на работу.