Я не драматизирую, я держу тебя за руку

Антон помешивает макароны в кастрюльке и бездумно наблюдает за тем, как они кружатся в кипятке — по-своему красиво. Да, сегодня вот такая эстетика. Он бы и хотел заморочиться, приготовить что-то посложнее, но вернулся с работы полчаса назад, и на большее, чем макароны с сосисками, его уже не хватает. В дверь мелодично звонят — странно, Арс открывает обычно своим ключом, а в гости они никого не ждут. Антон прерывает свое макаронное залипалово и идет открывать, втайне надеясь, что это все-таки Арсений, потому что у Шаста до сих пор в голове осталось детское «можно сделать вид, что дома никого нет, и они уйдут». Но это и правда оказывается всего лишь Арс, который устало вваливается в квартиру, стоит Антону открыть дверь. — А чего без ключа? Привет. — Шаст быстро чмокает Арсения в щеку и забирает из его рук сумку с ноутбуком и документами. — Заебался искать эти ключи, они куда-то завалились. А может, вообще потерял, не знаю. У Арса раздраженный голос и хмурый вид: сразу понятно, что с настроением все плохо. Антон такое не любит, потому что, во-первых, кому может нравиться, когда твой любимый человек чем-то расстроен, а во-вторых, потому что Арсений превращается в бубнящего ежа, с которым легко поссориться. Несерьезно, конечно; у них больших ссор почти и не было за год совместной жизни, но Шаст сам по себе человек неконфликтный, поэтому старается избегать и маленьких никому не нужных перепалок. Он знает, что Арсений старается тоже, но в плохом настроении это делать чуть сложнее. — Да блять! — Арс дергает нервно собачку на молнии куртки, а она, как специально, заела и не поддается, словно пытаясь еще сильнее разозлить своего хозяина. «Осторожно, злая собачка», — шутит Антон в мыслях. Хотя здесь больше подошло бы «Осторожно, злой Арсений». — Дай я попробую. — Шаст откладывает сумку с ноутбуком в сторону и тянется к Арсению, но тот молчит и упрямо пытается справиться с молнией сам. — Арс, — кладет свои ладони поверх чужих, — давай. Арсений кривит губы, но сдается, опускает руки вниз, позволяя Антону разобраться с замком. Шастун старается не смотреть ему в лицо, делая вид, что не замечает уже влажные ресницы. Антон знает это состояние, сам бывал в шаге от того, чтобы расплакаться из-за самой мелкой ерунды. Он никому никогда не рассказывал, да и вряд ли расскажет, что однажды проплакал час, сидя на полу, потому что ударился мизинцем ноги о диван. Дело тогда было вовсе не в диване и не в мизинце — просто иногда что-то становится той самой последней капелькой. И сейчас, судя по всему, чаша терпения у Арсения вот-вот переполнится и выльется наружу слезами, но если он заплачет, то расстроится еще больше, потому что не любит плакать. Антон аккуратно достает застрявшую в собачке ткань подкладки и растегивает молнию наконец полностью. Помогает выпутаться из рукавов куртки и вешает ее, пока Арсений снимает ботинки. Шастуну хочется обниматься, но состояние Арса он считывает хорошо — сейчас его лучше не трогать. Поэтому он просто идет на кухню доваривать макароны и сосиски. Арсений приходит к нему через полчаса. Уже успел принять душ и переодеться, и поэтому кажется гораздо более мягким, да и в целом выглядит спокойнее, чем в прихожей. Антон улыбается ему уголком губ, убирая телефон в сторону, и встает с диванчика, собираясь накрыть на стол. — Я не хочу есть. — Ну здравствуйте, — Шаст замирает посреди кухни от таких заявлений и говорит смешливо, как и всегда, когда хочет скрыть за беззаботностью свою тревогу. — Почему? — Просто не хочется. Шастун кладет вилки, которые не успел донести до стола, около тарелок и задумчиво вытирает ладони кухонным полотенцем. Он всегда удивлялся тому, какой Арсений малоешка. Вот правда, Шаст не может вспомнить, чтобы ему самому не захотелось есть после работы (да и вообще в любое время дня, а иногда и ночи). Он и сейчас еле стерпел, чтобы не сточить одну сосиску во время готовки и пока ждал Арсения из душа. А вот если Арса спросить, во сколько он сегодня в последний раз ел, то вряд ли ответом будет «пару часов назад». Хорошо, если вообще обедал. Шаст подозревает, что дело здесь не только в том, что Арсению кушать не хочется, — скорее всего, он иногда просто забывает это сделать, заработавшись. Но сейчас причина другая: Арс просто устал до такого состояния, когда кусок в горло не лезет. А значит, у этой проблемы есть одно единственное решение, доступное Антону: — Иди ко мне. Шастун распахивает объятия и получает наконец-то свою порцию обнимашек: он такой тактильный, что ему порой даже разговаривать с человеком сложно, если он не может его потрогать. Это не работает с чужими людьми — к ним Антона не тянет прикасаться, но с близкими желание касаться и обниматься ему действительно непросто побороть. А уж когда речь заходит про Арсения, его тактильность возрастает в геометрической прогрессии. Шасту иногда кажется, что он однажды просто съест этого человека. Арс щекотно дышит ему куда-то в шею, и Антон обнимает еще крепче, поглаживая широкими ладонями по спине. Такой теплый, еще чуть влажный и пахнет очень вкусно — за ароматом геля для душа Шаст улавливает запах арсовой кожи и вдыхает его поглубже. А потом не удерживается и кусает несильно арсеньевское плечико, которое немного оголилось из-под широкого ворота домашней футболки. — Ты решил мной поужинать? — Ага. Я-то знаю, что голодать вредно для здоровья, — подначивает специально, но сразу же виновато чмокает щеку, покрытую родинками и отросшей за день щетиной. — Для здоровья вредно есть макароны с сосисками. — Арс мягко разрывает объятия, садится на диванчик, но чуть отодвигает тарелку от себя на столе. — Ты знаешь, что углеводы в макаронах повышают уровень глюкозы? А про сосиски я вообще молчу... Антон кивает машинально, открывая дверцу холодильника: там одни йогурты, сырки да стеклянная бутылка с морковным соком — Арсений его обожает. В ящике обнаруживается огурец с помидором, поэтому Антон режет овощи на нехитрый салат, заправляя оливковым маслом, и слушает бубнеж вполуха. — Арсений, не пизди, пожалуйста, я знаю, что ты на самом деле тоже любишь навернуть сосисок. И вообще, питаться так все равно полезнее, чем не питаться совсем. — Шаст ставит прозрачную салатницу поближе к Арсу и сам садится за стол. — Салат хотя бы будешь? — Буду. Арсений, которого, кажется, слегка взбодрили шастовские объятия и его собственная лекция на тему углеводов в макаронах, теперь опять сдувается. Он зевает и устало опирается щекой о ладонь, но все же отправляет в рот огуречную дольку. — Арс, я не могу тебя заставлять, но хотя бы две макарошки съешь для меня? — Антон решает все-таки предпринять осторожную попытку его накормить, поэтому накалывает на вилку макаронные рожки и протягивает Арсению. — Ну я что, зря тут старался? Они, между прочим, аль денте! Арсений смеется — за этот красивый смех и улыбку Антон многое готов отдать. А если Арса веселят просто тупые шутки про еду, то у Шастуна их вообще сколько угодно. — Ну, раз «аль денте»... — Арсений размыкает губы и позволяет Шасту покормить его прямо так «с ложечки», а точнее «с вилочки». — Слушай, да ты просто макаронный шеф-повар. — Еще и сосисочный! — Антон, воодушевленный своим маленьким успехом, отрезает ребром вилки кусочек сосиски и опять сует Арсу. — Ну-ка попробуй. Арсений вздыхает, но все-таки поддается, жует и сосиску тоже. А потом Шастун уговаривает его еще на один кусочек, и еще на один, пока Арс не отбирает у него свою вилку и не начинает есть сам, смирившись. Правда, на большее, чем половину и так небольшой порции его не хватает, но Антон вполне себе радуется и этому результату — все лучше, чем если бы Арсений лег спать голодным. Арс поднимается первым и начинает сгружать посуду со стола в мойку. Включает воду и три часа пытается ее настроить на нормальную температуру, ругаясь вполголоса на дурацкий смеситель, пока Антон еще допивает свой чай, запихивая в рот песочное печенье. — Да оставь, я сам потом помою. — Но ты же готовил. — Арс уже наливает на губку моющее средство. Ну, раз человек так настроен на мытье посуды, что тут поделаешь. Не отбирать же у него грязные кружки и тарелки, и уж тем более кастрюлю — это, конечно, не сковородка и не противень, но Антон ко всем этим большим посудинам питает огромную неприязнь, когда дело доходит до их отдраивания. Шаст вообще, если честно, планировал оставить посуду в раковине до завтра, потому что сам уже подустал, и сейчас искренне не понимает, откуда Арсений нашел в себе силы на это нелегкое дело. — Давай я хотя бы буду вытирать. — Антон убирает все, что осталось на столе, и приносит Арсу в мойку, а потом хватает вафельное полотенце. Можно, конечно, так не напрягаться и поставить посуду на сушилку, а потом уже убрать в шкаф, но Шасту хочется хоть немного помочь, да и просто постоять рядом. Арсений только угукает и подает ему чистую тарелку. Антон не знает, готов ли Арс поделиться тем, что его до такой степени задолбало на работе. Иногда он закрывается в свою ракушку, и пытаться к нему пробиться — бесполезно, поэтому Шаст в таких случаях не лезет. Арсений тот человек, которому некоторые вещи легче пережить только в себе. Антон давно понял, что если их из него выковыривать, то Арс начинает только сильнее закрываться, прятаться и делать вид, что ему уже лучше. Иногда бывает по-другому: Арсению вроде все же хочется помощи, внимания, но он как будто не умеет этого попросить или боится, что его переживания не так уж и серьезны, чтобы делить их с еще одним человеком. Антон старается эти состояния не упускать и протянуть вовремя свою руку помощи, но получается не всегда — он все же не умеет читать мысли. Наверное, через несколько лет они оба научатся чувствовать друг друга совсем без слов, но пока что этих слов действительно не хватает. — Арс, ты сейчас дыру в этой тарелке протрешь. Арсений, который по кругу намывал губкой уже пару минут одну тарелку, будто отмирает — полощет ее быстро под водой и отдает Шасту. — Извини, задумался. Антон протирает полотенцем тарелку насухо, убирает ее в шкафчик и все-таки решается поговорить. Почему-то тяжело начать, и он борется с желанием не начинать вообще. Давай, Шаст, от молчания никому легче не станет, а Арсений ведь не расколется сам. — Расскажешь, что случилось? — на выдохе. Голос какой-то неуверенный и интонация дурацкая. Простите, а можно переснять эту сцену, у вас тут актер разучился играть. А, это фильм с очень маленьким бюджетом. Тут все снимается с одного дубля, понятно. Шаст разговаривает внутри сам с собой, чтобы поменьше нервничать, и почти что видит, как мечутся в голове Арсения мысли, отскакивая от стенок, словно теннисные мячики. Давай, Арс, я сделал первый шаг, ты тоже сделай. Пожалуйста, доверься мне. — Да ничего такого... Ерунда. Антон еле сдерживает разочарованный выдох, отворачивается на пару мгновений, растерянно осматривая кухню. Ну что ж, не получилось, не фортануло. Ничего страшного. Арсений молчит, поджимая губы, и на Антона не смотрит, когда протягивает ему чистую кружку. Вода шумно льется из крана, но Арс не берет в руки оставшуюся посуду, опирается по краям раковины и глядит перед собой. Потом вдруг шумно вздыхает и все-таки рассказывает: — Я сегодня узнал, что начальство подписало приказ о повышении. Не о моем. Я уже думал, что назначат меня, к этому давно все шло. Точнее, мне так казалось. Арсений как будто уменьшается в размерах от своего откровения, ссутуливается сильнее. У Антона в груди сначала загорается желание поскорее обнять, но когда смысл слов до него полностью доходит, вдруг колючками разрастается обида. — Ты мне не говорил, что ждал повышения. Совсем ничего, ни словечка о том, что оказалось таким важным. Подобными вещами можно не делиться с коллегами или с друзьями, но разве не принято рассказывать их любимому человеку? Антон сглатывает слюну — нет, Арсений не обязан, но Шаст как будто... ждал этого от него? И даже сейчас, он бы ведь не рассказал ничего, если бы Шастун не спросил. — Боялся сглазить. — Арс выключает воду и поворачивается корпусом к Шасту, берет из его рук полотенце, вытирает свои и откладывает в сторону. — Хотя все равно ничего не получилось. Я такой глупый, прости. — Ты не глупый! — запальчиво поправляет Антон. Ему обидно, но еще сильнее хочется Арсения пожалеть. Он делает шаг вперед и касается пальцами опущенного арсова подбородка, гладит щеку, собираясь подойти еще ближе и заключить в объятия, но Арсений вдруг отстраняет его, обхватывая за запястье. Антон замирает, ничего не понимая. Что случилось? Он не отводит взгляд от лица Арсения, боясь сделать хоть что-то еще, а тот закусывает дрожащую губу и смотрит влажными глазами, не отпуская запястье Шаста. — Не нужно меня жалеть. — Почему? Арсений молчит, пытаясь, видимо, справиться с накатывающими слезами, глотает ком в горле и спрашивает невпопад вместо ответа: — Ты обиделся, что я тебе не рассказывал?.. — Нет. — Но ты же обиделся. — У Арсения все-таки скатывается по щеке слеза, прокладывая влажную дорожку для следующих слезинок. — Почему ты врешь? — А ты почему все от меня скрываешь? — Антон спрашивает устало, без наезда. Вздыхает. Не туда, совсем не туда их ведут слова. Клубок ниток не распускается, а только запутывается сильнее. Шаст осторожно высвобождает свое запястье из арсеньевской хватки, чтобы самому взять его за руку, и тянет за собой. — Пойдем сядем. Арсений не сопротивляется, и они снова усаживаются за стол, где еще несколько минут назад спокойно ужинали: только Шаст занимает теперь диванчик, Арс — стул напротив. Антон, пока собирается с мыслями, случайно цепляется взглядом за глиняный молочник на столешнице. Он ими не используется по прямому назначению, потому что вряд ли вообще пригоден для молока, но стоит здесь на кухне, возле баночек с приправами, в память о свидании в гончарной мастерской. Правда, повторить сцену из фильма с Патриком Суэйзи и Деми Мур не вышло: оказалось, что лепить что-то без подготовки очень сложно, и по итогу только у Арсения получился этот несчастный кривой молочник — Антон помогал его раскрашивать. Но больше всего с того дня запомнились слова Арса о том, что с Шастуном всегда получается «романтик», даже если свидание идет не по плану. Антон улыбается уголком губ воспоминаниям и выдыхает — он любит Арсения, Арсений любит его, а все остальное можно решить. — Давай так. Я объясню, почему сначала сказал, что не обиделся. А ты взамен расскажешь, почему часто не делишься со мной тем, что происходит в твоей жизни. Хорошо? — Хорошо. — Арсений уже подуспокоился, и недавние слезы выдают только покрасневший нос и глаза. Шаст собирается с силами и начинает: — Меня действительно немного обидело, что ты мне не рассказал. Но показывать я этого не хотел, потому что побоялся в моменте расстроить тебя еще больше. — Антон задумчиво перекручивает кольцо на пальце — он снял все, как пришел домой, но одно оставил, потому что не любит ощущение пустоты на руках. — Ты часто так делаешь? — Как? — Боишься расстроить меня. Арсений, кажется, дыхание задерживает, пока ждет ответ. Антону очень сильно хочется его успокоить, и себя успокоить, он вообще не фанат эмоциональных встрясок. Но если сели говорить — придется говорить, и говорить честно. — Достаточно часто. — Арс обреченно кивает головой. — Но... это же в целом нормально? Не хотеть расстроить, обидеть сильнее любимого человека. — Шаст протягивает руку, дожидается, пока Арсений положит сверху свою, и сплетает пальцы. Да, так гораздо лучше. — Антон. Это нормально до того момента, пока ты не начинаешь регулярно жертвовать своим моральным состоянием в пользу другого. Боже, — Арс расцепляет руки и закрывает ладонями свое лицо, — я даже не спросил, как у тебя дела. Какое у тебя настроение. Может, у тебя там вообще пиздец, а ты меня успокаиваешь... Как ты со мной живешь? Антон внутри присвистывает — вот это разгон. Точнее, загон. Арс вообще мог бы стать чемпионом мира на соревнованиях, где надо быстрее всего загнаться. — Арсений, — Шаст касается мягко его запястий, чтобы убрать руки от лица, — во-первых, у меня никакого пиздеца сейчас нет. Во-вторых, если бы он был, ты бы его заметил. Потому что ты всегда замечаешь. Не нужно себя обесценивать. — Антон поглаживает большим пальцем кожу на его руках. — Арс, — тот вскидывает голову, откликаясь, — иди ко мне сюда, я хочу тебя обнимать. Антон двигается на кухонном диванчике, освобождая место рядом с собой — Арсений быстро оказывается рядом и закутывается в его объятия, прикрывая глаза. — Мне просто сейчас кажется, что я только беру и беру, и не даю тебе ничего взамен, Тох. — Это не так. — Шаст целует темную макушку и прислоняется к ней щекой. — У меня нет чувства, что ты меня обделяешь заботой или чем-то еще, правда. Но иногда кажется, что ты мне не достаточно доверяешь. — Потому что не все рассказываю? — Да. Арсений замолкает, и Антон чувствует только, что он в его руках напрягается, пока думает, как ответить. — Я не знаю, почему так. Я тебе доверяю больше, чем кому бы то ни было. Но я просто привык, что ли, ни с кем не делиться своими эмоциями, переживаниями, ожиданиями. Мне не так страшно разочаровать самого себя, как разочаровать кого-то. И тебя я тоже боюсь разочаровать. Он чуть отстраняется, чтобы заглянуть в глаза Антону, пытается найти в них какие-то ответы. Зачем же их искать, если Шаст их готов выложить и так. Вот, возьмите, пожалуйста, сдачи не нужно. — Арс, ты меня уже так зачаровал, что я даже не знаю, что ты должен сделать, чтобы разочаровать обратно. Арсений смущенно улыбается, утыкаясь Антону лбом в плечо. Они сидят еще немного, переваривая разговор каждый в себе. — Арс, я не хочу нарушать твои границы, выпытывать что-то у тебя. Но если ты готов чем-то поделиться, делись, пожалуйста. Не бойся, что можешь разочаровать меня или что я тебя за что-то осужу. Хорошо? — Хорошо. Я постараюсь, правда. А ты говори мне, если обижен. Не глотай негативные эмоции в себе. Хорошо? — Арс протягивает Шасту мизинец, как в детском саду. Антон смеется и цепляется мизинцем в ответ, скрепляя то, о чем они договорились. — Хорошо. Теперь можно и целоваться. Шастун целует спокойно, без языка, просто чтобы поделиться нежностью — а нежности в нем сейчас столько, что держать в себе невозможно. Арсений тоже поддается этому тихому поцелую, ластится, гладит шастуновские щеки. — Тох. — Мм? — Посуду-то мы не домыли. Антон хихикает. Вот только Арс может во время поцелуев думать о немытой посуде. — Ну, может уже завтра помоем? — Завтра утром не успеем, как обычно, а потом это все до вечера останется... — Арсений встает и снова включает воду. — Так что надо сейчас, и так уже накопилось за вчера-сегодня. Нас как будто не двое здесь живет, а пятеро. У Антона теперь холодит бок, к которому прижимался теплый Арс, да и вообще он не наобнимался, поэтому подходит и со спины обхватывает Арсения в объятия, утыкается губами в шею. — Антооон. Не мешайся. Шаст не отлепляется ни на миллиметр, лезет ладонями Арсу под футболку, проводит кончиками пальцев по ребрам, щекоча. Арсений смеется, пытаясь выбраться из лапищ, и при этом не уронить чашку из рук, а Шаст только фырчит ему на ухо и ведет ладонями выше, касается сосков, поглаживает, чувствуя, как они мгновенно напрягаются — какой же все-таки Арс чувствительный. — Ну Антон! — Что «Антон»? — хмыкает довольно. — Мой посуду, не отвлекайся. Арс не отвлекается. Натирает губкой тарелку, даже дольше нужного, пока Антон наглаживает его бока. Шаст опускает руку ему на живот, обводит большим пальцем пупок, ощущая, как напрягается пресс, и идет дальше — ощупывает след на коже от резинки домашних шорт, а потом накрывает пах прямо поверх них и чуть сжимает, слышит шумный выдох Арсения. Антон гладит там совсем чуть-чуть и уделяет больше внимания шее, присасывается к коже до красных пятнышек, но без фанатизма — Арсению так завтра еще в офис идти. Тот дышит прерывисто и дергает бедрами нетерпеливо, не дождавшись стимуляции в паху сильнее. Антон кладет ладони ему на поясницу, массирует легко и замечает, что Арс уже на ложки-тарелки внимания не обращает — он уперся руками по бокам от раковины и прогибается, прижимаясь задницей к паху Антона. Шаст впечатывает его в себя сильнее, трется, распаляясь еще больше, и толкается пару раз — как жаль, что они еще одетые. — Арсений, посуду мой, ты же так хотел, — шепчет в самое ухо, замечая, как оно порозовело будто бы от смущения. — Антон, блин... — Арс выключает воду и откидывается головой Шасту на плечо, подставляя шею для поцелуев. — Завтра помоем. Шастун смеется тихонько и тянет за руку Арса за собой сразу в спальню. Желание тягуче растекается по телу даже от одного ощущения крепко переплетенных пальцев и того, какой Арсений сейчас мягкий, ведомый — его хочется невыносимо. Антон снимает с Арса футболку, едва они доходят до кровати, разбирается со шнурком на его шортах, а потом стягивает их вниз вместе с бельем — опускается на колено, помогая выпутаться из штанин. Смотрит наверх и встречается со взглядом Арсения. Он какой-то открытый бесконечно, ласковый, доверяющийся. Антон целует тазовые косточки и накрывает ладонью член, проводит медленно несколько раз — как будто не дрочит даже, а гладит — и чувствует, что Арс кладет ему руки на плечи, пытаясь, видимо, не потеряться в пространстве. — Антон, — зовет тихо, запуская пальцы в шастовские кудри, — я тут уже замерз немножко. Обнимешь? Шаст улыбается просьбе, оставляет легкий поцелуй в солнечное сплетение, поднимается и накрывает Арсения всего собой сразу же, но тот ерзает недовольно. — Не так. Футболку сними. — И сам тянет ее вверх нетерпеливо. Обниматься, ощущая тепло друг друга без всяких преград, хорошо, спокойно и немножко сонно. Антон шепчет что-то дурашливое — завтра даже не вспомнит, что именно, но сейчас почему-то смешное. Подталкивает мягко Арсения к кровати, и тот сбрасывает с нее покрывало и откидывает одеяло: движения выученные и давно знакомые, но предвкушения они не убавляют. Арс укладывается и взглядом тут же возвращается к раздевающемуся Антону. Неспешно дрочит себе, смотрит своим томным взглядом из-под ресниц. Шаст чуть смущается от такого пристального к себе внимания, поэтому скорее наваливается сверху, чувствуя, как разрумянились собственные щеки от внезапного смущения. Целует — целоваться хочется до горящих и припухших губ. Арс просовывает между ними руку, сжимает член Шаста, ласкает как может, потому что поза для этого не самая удобная, но Антон все равно несдержанно толкается в его ладонь. Тут-то он и вспоминает про смазку — приходится от Арсения оторваться и отыскать ее в складках постели. Но Шаст в прежнюю позу не возвращается, он густо льет себе на ладонь смазку и растирает по арсовому члену; Арсений выгибается, тянется за касаниями. Антон всматривается в его лицо: в то, как прикрыты глаза и как трепещут длинные ресницы, в то, как закушена нижняя губа — почти кокетливо, но это у Арса от природы выходит само по себе. Для Антона самое любимое смотреть, как Арсению хорошо, и ему порой нравится это удовольствие доставлять даже больше, чем получать самому. Хотя получать тоже приятно: Арс умеет делать разное, но сейчас, очевидно, сил на что-то особенное у него нет совсем. Антон трет головку, плавно ведет вниз-вверх по стволу, легко перекатывает яйца и спускается ниже, поглаживает большим пальцем сжимающиеся мышцы. Размышляет, чего хочется Арсению сегодня. Спросить, конечно, можно, но Шастун знает, что Арсу нравится, когда ему можно ничего не решать — а если что-то пойдет не так, то он молчать не будет, здесь бояться нечего. — Арс, перевернешься? Антон дожидается кивка и помогает улечься на живот, подкладывает подушку, чтобы было удобнее. Арсений сначала порывается встать в коленно-локтевую, но передумывает — колени сами расползаются в стороны, и он просто растекается по постели. Шаст мнет его уставшие за день плечи, стараясь снять с них все напряжение — Арсений только довольно постанывает. Антон гладит ладонями от лопаток до поясницы, задерживается на ямочках на ней и целует каждую. Спускается губами дальше, разводит руками ягодицы и какое-то время просто смотрит, как Арс сжимается — тот всегда поначалу смущается невероятно. Антон лижет, ощущая вкус фруктовой смазки, ласкает терпеливо вокруг, ждет, пока Арсений расслабится, а затем обводит языком стенки и толкается им внутрь. Отстраняется, чтобы отдышаться, целует родинку на одной из ягодиц — какой же Арс красивый везде, невозможно просто. Шаст снова лижет, добавляя слюны, и прикрывает глаза, потому что сам ловит такой кайф, что трется членом о простыни, пытаясь сбавить обороты собственного возбуждения. Антон останавливается передохнуть и вдруг понимает, что не слышит от Арсения привычных вздохов и поскуливаний — вообще ничего. В голове проносится тревожная мысль, что он делает что-то не так, что Арсу неприятно, но тот все же стесняется об этом сказать. — Арс, все хорошо? — Шаст гладит ягодицу и всматривается в спину, усыпанную веснушчатыми родинками, но ответа не дожидается. Он приподнимается, чтобы заглянуть Арсению в лицо, — и тут же расплывается в широченной улыбке, вздыхая с облегчением. Арс просто-напросто сладко спит, прижавшись щекой к подушке. Антон даже не знает, что делать с накрывшим приступом огромной просто нежности, смешанной с умилением. Господи, человек так устал за сегодня и испереживался от разговоров, что заснул прямо во время секса — и зачем Шаст его начал распалять на кухне, вместо того, чтобы с порога еще замотать в одеяло и уложить спать. — Хороший мой, — произносит едва слышно, гладит по волосам, а потом укладывает его удобнее — Арсений даже не просыпается, только мычит что-то сонное. Шаст накрывает одеялом и целует осторожно куда-то в висок. Он надевает штаны и уходит на кухню домыть все-таки посуду. Это заодно помогает отвлечься и спасть возбуждению — дрочить без Арсения как-то не хочется. А мысли о кастрюле так и вовсе все желание убирают в ноль, но Шаст ее героически отмывает и оставляет сушиться. Надо бы еще посмотреть, что закончилось из продуктов, чтобы завтра закупиться, но сил уже нет. Антон умывается, выключает везде свет и приходит снова в спальню, где мило посапывает Арсений, обнявшись с его подушкой. Пока Шаст раздевается и устраивается рядом, отвоевывая тихонько себе место на кровати, проскальзывает шальная мысль с утра закончить начатое. Самонадеянно, конечно, думать, что они смогут проснуться пораньше ради секса, но Антон отмахивается сам от себя — это всё уже проблемы завтрашнего дня. Но почему-то кажется, что завтра все обязательно будет хорошо.