Запутавшиеся в переводе

      — Святые, как же я ненавижу его порой! — Алина ворвалась в беседку, как фурия, готовая вонзить клыки в каждого, кто впал в немилость, но поскольку впали в немилость она и Нина, какая-либо борьба была бессмысленна, а с упрямым Морозовым и того подавно имела бы нулевой КПД. — Просто до дрожи. Готова удушить его собственными руками.       Она залезла на перила в своём чёрном деловом комбинезоне и зажгла сигарету. Нина без энтузиазма пристроилась рядом, шмыгая носом, но не из-за слёз, а перенапряжения.       Увольнение — единственный закономерный итог. Морозов прав. Она знала, что однажды это произойдёт, но позволила себе забыться, почувствовать вседозволенность и присвоить чужой труд, хотя и таким виртуозным и нестандартным образом.       — Ты любишь его, Алина, — хмыкнула Нина, взяв у неё сигарету и тоже сделав затяг. Дым окружил их, вырисовывая в воздухе сизые щупальца.       Алина положила голову ей на плечо и ничего не сказала. Бурлившая в ней злость имела сходство с вулканической лавой, поначалу извергающейся с готовностью уничтожить какой-нибудь город, а затем неизбежно застывающей стеклом. Но и со стеклом шутки плохи. Оно, острое, впивающееся в плоть, могло больно ранить степенью своей язвительности.       — Это не изменяет того, что он мог бы быть чуть меньшим мудаком, чем есть.       — Вы оба упрямые, ты же в курсе?       — Да, но я не позволяю себе подобного поведения! Он никогда не заботится ни о чьих чувствах, кроме аниных. Это не может не злить меня. Есть куда больше людей в нашем окружении, которые заслуживают эмпатии, но у него эмоциональный диапазон как у ножки стола, о которую вечно бьёшься мезинцем.       Нина хихикнула, передавая ей сигарету. Они часто делали так, когда учились в университете, и эта старая традиция, вернувшаяся при странных обстоятельствах, заземлила её. Разгладила складки. Уняла шум волн.       — Если он останется непреклонен, я найду тебе хорошую должность в другом издательстве. И пусть он локти кусает из-за того, какого блестящего специалиста заполучили наши конкуренты.       — Святые, я боюсь тебя в гневе.       — И пусть он не простит мне подобного, я…       — Он простит тебе всё, малышка, — Нина обняла её свободной рукой и погладила по плечу, — иногда я, правда, не понимаю ваших отношений. Они полны необъяснимых вещей, но, клянусь вафлями, он нуждается в тебе больше, чем ты думаешь. И моя ошибка не стоит вашего семейного счастья.       — Ты моя подруга, Нина. Я не могу иначе, — пояснила Алина, обнимающая её в ответ.       — Я справлюсь с этими последствиями. В конце концов, когда я не справлялась? К тому же, это несправедливо по отношению к Матиасу. Он хороший человек. Он не заслуживает этого обмана. И я рада, что правда всплыла наружу. Я принесу извинения ещё раз и исправлю свои ошибки.       Глаза Алины загорелись пугающим светом.       — Чего ты так на меня смотришь?       — Как нежно ты произносишь его имя.       — Ты же знаешь, у меня нежный голос. А какие песни я пою! Все стекла вокруг взрываются осколками из аплодисментов.       Они хрипло, нараспев засмеялись, похожие сейчас на двух студенток, какими когда-то были — более беззаботными, менее скучными.       — Кстати, а где Аня?       — С Багрой, — недовольно растянула лицо Алина, возведя горе-очи к крыше беседки. — Она приехала очень вовремя. Без предупреждения и с фанфарами в виде вечного ворчания. После чего Морозов решил, что это хороший шанс побыть наедине в многолюдном зале, что вообще является нашей работой, а не отдыхом и развлечениями. Ну, ты знаешь, что его толковый словарь на самом деле бестолковый, и слово «отдых» там априори отсутствует.       — Но у тебя неплохо получается вписывать в его словарь это и другое из серии «сострадание», «простота», «меньший мудак, чем мог бы быть».       Алина гордо просияла.       — Кто бы говорил. Уж твой культурный и бескультурный вклад в нашего холодного гостя сложно переоценить. К слову, не мои слова. Его.       — Там не так было, какая же ты бесстыдница, Морозова!       — Это — мой хлеб насущный. Он довольно симпатичный. И не может нормально дышать в твоём присутствии. Ты уже делала ему искусственное дыхание? У вас же был какой-то акклиматизационный казус, в результате которого вы ночевали в одном номере.       — Причём на одной кровати, — хохотнула Зеник. — Собираем все избитые тропы.       — Святые, на одной кровати! И ты молчала?! Нина Зеник, ты ограбила меня, мне срочно нужны все подробности.

×××

      Морозов, наблюдающий за девушками, облюбовавшими беседку, через панорамное окно тёмного зала, медленно покрутил головой, разминая шею. Руки в карманах брюк. Натянувшаяся вдоль позвоночника ткань жилетки выдавала в нём крайнюю степень негодования. Пиджак был отброшен на гостевой диванчик.       Матиас медленно, но решительно приблизился, поравнявшись с ним.       — Знаете, мистер Хельвар, я прозвучу эгоистично, но, несмотря на всю ситуацию, в которой мы с моей женой оказались по разные стороны баррикад, единственное, о чём я сейчас думаю, это то, что она смеётся. Надо мной, но этот смех… — он замолчал, что-то вроде досады, замешательства и тени улыбки промелькнуло на его затенненном лице пестрым калейдоскопом эмоций. — Этот смех…       … будто в подтверждение подлетел вверх, оплетя скрывавшие Нину и Алину кроны густых деревьев, и, ударившись об стекло, заставил то завибрировать.       — Он путает мысли, не так ли? — тихо спросил Матиас, внутренне понимая.       — Да, — Морозов с заминкой кивнул. Затем прикрыл глаза и вновь открыл. — Что же касается грубого непрофессионализма моей подчинённой. Мы принёсем публичные извинения. Изымем непроданный тираж. И выплатим компенсацию, а также…       — Мистер Морозов, — встрял Матиас, посмотрев ему в глаза.       — Зовите меня по имени.       — Хорошо, Александр, поймите меня правильно, но я бы не хотел, чтобы вы делали всё вышеперечисленное.       Он озадаченно поморщился.       — Я бы хотел, чтобы вы также не увольняли Нину и не заставляли её переписывать перевод. Я бы хотел оставить всё как есть.       — Если вы боитесь скандала, который разразится, знайте, что я ручаюсь за весь нанесённый урон и готов принять его на себя.       — Но ведь это очернит ваше имя. Имя вашей семьи. Вашего издательства.       — Каждое действие имеет последствия, мистер Хельвар. Мне досадно, что я не смог донести это до всех моих работников.       — Дело не в последствиях. Дело во мне. Вероятно, вы в курсе, что моя книга во Фьерде не так популярна, как здесь?       Александр коротко кивнул.       — Так вот, но здесь… здесь она заставляет людей делать безумные вещи. В хорошем смысле. Они радуются, волнуются, они грустят или в полном гневе от того, что там творится, но они этим горят, понимаете? Я видел их глаза. Я видел глаза Нины. Она тоже горит этим. Ей стоит подумать о том, чтобы писать книги в дальнейшем. Я полагаю, что у неё талант. Хотя и звучу предвзято, поскольку… — Матиас замялся. — поскольку… Пока не могу себе этого объяснить. Может быть, это просто эффект Нины Зеник? Но куда бы она не пошла, она освещает всё вокруг. Заряжает всё вокруг.       Глаза Морозова блеснули, он расплылся в заговорческой улыбке.       — Мистер Хельвар, вы не желаете спуститься в бар?

×××

      Глаза Нины едва не полезли на лоб, когда они с Алиной вошли в бар, находящийся в двух кварталах от отеля, в котором они остановились, чтобы выпить и вдоволь посмеяться, разрядив обстановку. Они созвонились с Женей, отдыхающей в Амрат Ене с Давидом в их медовый месяц, выпили по бокалу вина, после чего алинин телефон начал разрываться от количества поступающих от Морозова звонков.       Алина демонстративно игнорировала его, затем отключила звук, но Александр продолжал настойчивую бомбардировку уже в социальных сетях. Пропустив пару звонков, раздраженная Морозова прочла вереницу спутанных, корявых сообщений, совсем не свойственных её педантичному мужу, и, хлестко выругавшись, сказала:       — Он пьяный.       Зеник хихикнула:       — Теоритически ты тоже.       Алина устало упала спиной на кровать и капризно проныла:       — Может, остаться и сделать вид, что я не заметила? Выключить телефон?       Нина, наливающая себе добавки, терпеливо выжидала, зная исход дилеммы наперёд. Ей оставалось только наблюдать за сборами всё-таки решившей ехать за мужем Алины и прятать знающую улыбку за бокалом.       — А ты чего сидишь? Хельвар с ним. И, поверь, на автопилоте эти двое смогут добраться только до выхода из бара. Причём эмоциональный ущерб окружающих будет непоправимый, — нахмурилась Морозова, надевающая босоножки.       Нина с удивлением вскинула брови: неужели Матиас умел веселиться?       — Алин, ты же знаешь, что это звучит как оправдание? Ты беспокоишься, — Нина закинула телефон в сумочку и прошла к дверям, мысленно распрощавшись с беззаботной обстановкой. — Просто признай это.       — Гипертрафированное чувство ответственности в нашем доме передаётся воздушно-капельным путём, вот как это называется.

×××

      Нина давно его таким не видела, но пьяный Морозов являл собой странное сочетание глупого, неуместного хихиканья и щемящего умиления — таким он и встретил подлетевшую к стойке Алину.       — Дорогааааааая, — пропел он, приветственно разведя руки для объятий.       Матиас нашёлся рядом. Раскрасневшийся, едва держащийся прямо на стуле, сначала широко улыбающийся, а после скользнувшего по нему острого взгляда Алины — стыдливо опустивший плечи.       Нина, едва сдерживаясь от комментариев, подошла к нему. Его энтузиазм заметно поутих, но глаза просияли — ей он был рад.       — Ни-на. Т-ты тоже здес-сь, — его голос смешно скакал, когда он икал, а ещё комичнее выглядело его полное недоумения лицо, когда он не понимал, почему слова не звучат естественно.       — Сколько ты выпил?       — Немного, — нахмурился, производя подсчёты в кружащейся голове, из которой вылетали не только цифры, но и любой намёк на упорядоченность. — Но это было много для меня.       Он опасно накренился в бок, Нина сжала его плечо, стараясь вернуть равновесие, и мазнула взглядом по Морозовым, что-то бурно обсуждающим. Точнее Александр, едва держащийся на ногах, опустил голову вниз, чтобы невысокая Алина твёрдо и методично, но уже с удобством пыталась ему объяснить. Её глаза сверкали, а на губах блуждала опасная улыбка — похоже, в её голове уже созрели планы по отомщению и за увольнение Нины, и за испорченный отдых в её же компании, и за то, что эти двое тут устроили. Благо, зона ресторана осталась в целости, а вот бар пострадал от алкотура в рамках построения международных отношений. Зато касса пополнилась, потому что, судя по довольному лицу бармена, мужчины ни в чём себе не отказывали.       Когда она повернула голову к Матиасу, он внезапно оказался ближе, чем был прежде. Его растерянные глаза всё не могли поймать фокус, а ресницы периодически трепетали. Длинные светлые ресницы. Нину это позабавило. Дыхание Хельвара жгло кожу её шеи, и на миг её мозг поддался царящей вокруг атмосфере — вино всё-таки достигло своей цели — ей захотелось задержаться здесь, с ним, а потом она открыла глаза и, сочувствующе ему улыбнувшись, сообщила:       — Завтра тебя ждёт невероятное путешествие в царство Похмелья, так что постарайся наслаждаться каждой секундой опьянения.       Хельвар заторможенно моргнул.       — Идём, горе-луковое.

×××

      Заходя в номер и поддерживая Матиаса, чей вестибулярный аппарат решил ни на шутку избавиться от обладателя, Нина уставилась на кровать. Одна двуспальная. Может, Алина перепутала номера? И дала ей карту от их с Морозовым? Потому что Зеник чётко слышала, как она просила заселить их в один для пары и один с отдельными кроватями? Или её коварный замысел против Александра уже начал исполняться, и таким образом она мстила ему за испорченный отдых?       Матиас, оставленный без поддержки, пошатнулся, но устоял на двух ногах. Он тоже видел одну кровать, несмотря на пелену перед глазами и ощущение невесомости, которое не покидало его от самого бара. Но ни одного гневного комментария, ни одной злобной претензии не сорвалось с его губ, занятых невнятным бубнежом себе под нос.       Он упрямо пытался стянуть обувь, затем спустя две попытки, в итоге обернувшиеся успехом, поставить их ровно в коридоре и стянуть свитер вместе с футболкой. Здесь возникли другие сложности — налитые свинцом руки не хотели подчиняться, они запутались в пространстве между, и он замер вот так, нелепо, раздражённо дыша, не собираясь смиряться с ловушкой, которую расставило его собственное тело, ему не принадлежащее сейчас.       Нина молча, несколько заторможенно наблюдала за попытками. Она порывалась отвернуться сначала, чтобы пощадить его чувства и не заставлять смущаться, как всегда, но уступила своему любопытству. И проиграла ему в сухую.       Тело Матиаса было впечатляющим. Без преувеличений. Он, вероятно, периодически посещал фитнес зал и держал себя в тонусе. Его плоский живот поджимался, когда он снова предпринимал попытки выбраться из перекрученной верхней одежды. Нина мысленно поблагодарила Святых, что он не видит её изучающего взгляда, иначе бы пришлось наблюдать, как занимаются огнём кончики его ушей.       — Нина, не могла бы ты… помочь мне? — попросил Хельвар, перестав двигаться. Просьба вышла сухой, вымученной — Зеник была последней, кого он хотел бы о чем-то просить, особенно о чем-то настолько личном.       Она тихо угукнула и встала меж его расставленных ног, а затем стянула футболку вниз, а свитер потянула вверх. Лицо Матиаса, к её удивлению, не было пунцовым, оно не выражало ничего, кроме усталости.       Хотя кое-что ещё там все всё-таки было. Любопытство, застывшее в поблёскивающих глазах. Беспорядок, нашедший приют в его всклокоченных волосах. Волнение где-то за клеткой рёбер, из-за чего его грудная клетка, благо уже скрытая тканью футболки, но выгодно подчёркивающая линии тела, часто поднималась.       Его глаза потихоньку обретали сознательность, и Нина, завороженная происходящими переменами, оставалась на месте. Она приподняла подбородок в немом вопросе, в брошенном из-под опущенных ресниц вызове: как далеко ты готов зайти?       Матиас поднял руку к её лицу. Медленно, осторожно, спрашивающе. Она ответила, подавшись навстречу, желая поскорее обрести тепло его ладони на щеке. Он не спешил, двигался исследующе, изучающе — кончиками пальцев по раковине уха, по шее, по затылку, вплетая пальцы в её волосы. Чуть-чуть пододвигая её к себе. Глаза Нина старалась держать открытыми, откровенными, но веки опускались предательски, до дрожи в коленках, от наслаждения, растекающегося щекоткой там, где он её касался.       Его вторая рука аккуратно заскользила по талии, отчего низ живота Нины тянуще заныл, а губы приоткрылись. Её собственные пальцы скользили по его груди вверх. Яремная впадина, плечи, загривок — запечатлевались в её мышечной памяти.       Когда его вторая рука мягко легла на её затылок, губы Нины охватило жаром чужого дыхания. В пелене бесвязных, утративших ценность мыслей промелькнула совсем глупая: «Не такой уж он и холодный». Наоборот, чувственный, нежный, внимательный.       Он хотел её поцеловать. Она видела это так же ясно, как солнце в безоблачную погоду, но Матиас колебался.       — Ты уверена, что хочешь этого?       — Святые, просто сделай это, — нетерпеливо потребовала Нина.       Он усмехнулся. Нину поразила степень коварства, мелькнувшая в этой усмешке. Она словно взглянула в зеркало. Ей захотелось зацеловать его до смерти.       — О нет, ты не мог превзойти меня в искушении, но что я вижу? Ты быстро учишься.       Вместо того, чтобы немедленно примкнуть к её губам, Матиас проложил дорожку из поцелуев от ключиц до её подбородка — бесконечно мягких, бесконечно медленных. Он смаковал каждый поцелуй. Пальцы Нины напряжённо водили по его предплечьям, оставляя полосы. И, когда она врезалась в его тело капризно и призывающе, он, наконец, прижал свой рот к её.