Запутавшиеся в переводе

      — Матиас, у вас же нет ни на что аллергии? — спросила Алина, поставившая на стол очередную прозрачную тарелку с фруктами, которыми они все единогласно решили перекусить, потому что время обеда давно прошло, а ужин наступил бы ещё нескоро да и есть им в общем-то не хотелось. Но эти равкианцы неутомимо накладывали на стол. Матиас сперва опешил, но ему было приятно такое радушие, и создавалось впечатление, словно он не их коллега, а друг, живущий далеко за границей и нечасто балующий своим присутствием.       Он мягко улыбнулся и отрицательно помотал головой. Алина Морозова ему нравилась. Она, простая в общении и бесконечно внимательная, успевала смотреть за тем, как бы сидящая на плечах Александр Аня не ударилась лбом о дверной косяк; мельтешащий чёрный пёс, названный почему-то Оленем, не стащил со стола скатерть, а сам Александр — ягоду или пласт какого-нибудь нарезанного фрукта. Нина умчалась в погреб за вином и продолжительное время отсутствовала.       — Как вам Равка? — спросил подошедший Александр, страхующий дочь от случайного падения. На него в ожидании уставились две пары одинаково глубоких чёрных глаз. Аня казалось ему молчаливой и нелюдимой, но он списывал это на то, что для неё Матиас был не больше чем чужаком, а потому на личный счёт не принимал, зато Олень, носящийся по дому в качестве ручного урагана, высовывал язык и преданно глядел на Матиаса, жмурясь от яркого солнца, а иногда даже клал свою морду ему на колено и ластился, как кот.       — Она прекрасна, но у вас тут жарковато.       — Конечно, здесь же мы с Алиной живём, — ворвалась Нина с бутылкой из тёмного стекла и лёгким налётом пыли, — а мы настоящее воплощение горячих звёзд.       Александр закатил глаза. Подошедшая Алина чмокнула его в щёку и сказала уже на равкианском:       — Но одна большая угрюмая туча тоже имеется.       Аня засмеялась, а, встретившись с Хельваром взглядом, смущённо отвернулась, сильнее сцепив пальцы в волосах поморщившегося отца.       — Нет так сильно, милая, — сказал он дочке, — и не так очевидно язвительно, дорогая, — а это лукаво усмехнувшейся Алине.       Олень, будто соглашаясь, залаял.       — А почему Олень?       Алина с Александром переглянулись. Это было чем-то личным, поэтому Матиас не стал бы допытываться, уважая чужие границы, но Нина, уже севшая и открывающая штопором вино, озорно подмигнула им, говоря:       — Потому что они были непроходимыми оленями, когда дело касалось чувств. Это своего рода дань уважения их окружению, то есть мне, Жене и Ивану с Давидом, которые приложили руку к их браку.       Алина показала ей язык и шутливо кинула полотенце, а Морозов пожал затекшими плечами, снимая Аню с шеи, и никак не отреагировал, ограничившись снисходительным взглядом. Аня, натыкающая виноград на вилку, с решительным видом произнесла:       — Могу я учить фьерданский, когда вырасту?       Александр, поцеловавший её в макушку, ответил: «Конечно», Алина тоже кивнула, пригубив вино.       — Почему хочешь фьерданский?       — Чтобы понимать, что за смешные слова говорит Нина, — пояснила девочка, скармливая ягоды малины Оленю, благодарно облизывающему детскую ладонь.       — О, милая, я научу тебя таким словам, от которых твоему папе станет стыдно, — клятвенно пообещала Морозову девушка.       — Зеник, — процедил он предупреждающе.       — Не злись, — вмешалась Алина, коснувшись его руки, — я проконтролирую, чтобы она знала гармоничное количество порядочных и ругательных слов.       Александр под столом в отместку сжал оголенную из-за летнего сарафана коленку жены и вернулся к бокалу, когда его наградили лёгким шлепком по пальцам и растянуто-предупреждающим «Морозов».       — Эй, голубки, потише, за столом дети, — кивнув на Аню и на Матиаса, к его удивлению и смущению одновременно, шепнула Нина нарочито выразительно.       Но Матиас против воли усмехнулся.       Эти трое были тем самым видом друзей, которые по прошествии времени, проведённого вместе, становились семьёй. И, честно говоря, укол зависти его всё-таки настиг, как бы он не старался этого избежать. Следом прокрались мысли об ушедшей Ингрид и стало совсем паршиво.       — Дядя Матиас, — подала голос собравшаяся с храбростью Аня, — у вас есть собака?       — Она спрашивает, если ли у тебя собака, — перевела Нина по привычке.       — Нет, но теперь я задумался об этом. Ваш Олень очень хорош.       Александр перевёл на равкианский его ответ. Аня, сканирующая его неморгающим несколько секунд взглядом, наконец, моргнула и, похлопав довольного пса между ушами, заявила:       — Ты хороший, Олень.       Взрослые вразнобой заулыбались.       — Я говорила тебе, что он душка, — вставила Алина, обращаясь к мужу.       — Душка, пока не грызёт мои тапочки, в остальное время он зверь во плоти.       — Половина издательства сказала бы то же самое о тебе, — добавила Зеник, коварно усмехаясь.       Матиас, жующий яблоко, приставил руку ко рту и не сдержал смеха, а потом поднял взгляд на выглядящего обиженным Морозова:       — Извините.       — Нет, для тебя он тоже душка, — присоединилась Алина, — но только когда вы оба трясётесь на диване из-за грозы.       — Так, дамы, слишком много моих секретов сегодня раскрыты. Хватит, — заявил он, переходя на деловой тон, — Мистер Хельвар, скажите, как прошла встреча в Ос Альте? Проблем не возникло?       Матиасу понадобилась секунда-другая, что обращается к нему. Стало быть, в Равке не было чем-то необычном обсуждать сугубо рабочие дела за столом, полном людей, не каждый из которых был причастен к ним. Например, дети и собаки. Во Фьерде же существовали строгие рамки, разграничивающие жизнь и бизнес.       — Вообще-то, — встряла Зеник, сменившая обычно кокетливое выражение на лице на серьёзное и даже хмурое, — я…       Алина, сидящая по другую сторону стола, заметно напряглась, вглядываясь в лицо подруги.       — Нет, всё прошло как… по маслу? Так вы говорите? Люди были приятными, организаторы тоже. Вклад Нины сложно недооценить, — натянуто смеясь, заверил его Матиас. — Я бы даже сказал, что то, как она перевела мою книгу, во многом обеспечило мне резонанс в литературных кругах.       Зеник поджала губы. Алина, видимо знающая их ситуацию, отзеркалила этот жест. Морозов, знающий их обеих слишком долго и слишком хорошо, подозрительно смежил веки и откинулся на спинку стула.       — Что ж, я рад, что вы сработались. Ещё вина?

×××

      Вплоть до вечерней встречи им не удавалось остаться вдвоём. Нина его избегала, что шло вразрез со всей её невозмутимо-независимой личностью. И только оказавшись в гримёрке, выделенной организаторами, их в ловушку загнала неизбежность.       Как работать в тех условиях, в которые она его поставила? Он отшучивался наедине с собой, чтобы не уступать нарастающей панике, наигранно выглядел удовлетворенным качеством проделанной работы со стороны Зеник, покрывающей её Алины и ничего не подозревающим, но внутренне сомневающимся во всех Морозовым, но как смотреть в глаза своим близким и знакомым, которые, открой книгу, поймут, что это не то, что бы смог, даже в теории, написать Хельвар, и самое главное как потом говорить с читателями о якобы его персонажах, когда он абсолютно ничего о них не знал?       Ну, за исключением того момента, что они очевидно находились в очень… и очень близких отношениях.       — Нина…       — Я знаю, Матиас. Я знаю, что я всё испортила, — обернувшись, виновато проговорила она. Её лицо, покрытое приличным слоем тонального крема, как и его, блестело в свете многочисленных маленьких лампочек сильнее обычного. — Что угробила, возможно, работу всей твоей жизни. Что поступила как… Как… Я забыла слово! Помню только на равкианском. Неважно, — отмахнулась она, — в общем, очень ужасно я поступила. И я была готова признаться в этом Морозову. Ты видел это и не позволил мне. Почему?       — У тебя будут проблемы.       Нина приоткрыла рот.       — Ты знаешь, что это то, чего я заслуживаю, почему ты всё равно так добр ко мне?       — Я, действительно, не знаю ответа на твой вопрос, — тихо ответил Матиас и, сам не заметив, как преодолел расстояние между ними, поднёс палец к её щёке. — Это ресничка.       — Стой, — она перехватила его руку прежде, чем он успел опустить её, — надо загадать желание, сдувая её.       — Очередные равкианские странности?       — Очередное фьерданское недоумение?       Они разом кивнули. И улыбки озарили их лица тоже разом.       Нина прикрыла глаза, сосредоточившись на желании. Её пушистые ресницы несколько раз мелко дрогнули. Матиас вдруг осознал, что перестал обращать внимание на то, с какой частотой они бывали так близко друг к другу, и стал принимать это как что-то обыденное, привычное, почти ритуальное.       — Гримёры совсем изменили твоё лицо. Они не должны были замазывать веснушки.       Нина, открывшая глаза, спокойно пояснила:       — Таковы правила телевидения, ничего не поделаешь.       Матиас моргнул и, будто опомнившись, отошёл от неё.       — Загадала желание?       — Да, а ты?       — Да… Да… — Матиас не мог сказать ей, что зачарованно рассматривал её лицо, пока его голова наполнялась лёгкой пустотой, как от алкоголя или лёгкого удара по затылку, — загадал.

×××

      — Сегодня у нас в гостях писатель Матиас Хельвар, автор нашумевшего бестселлера «С замиранием сердца», и переводчица Нина Зеник. Поприветствуем их!       Волна хаотичных аплодисментов окатила их, едва успевших комфортно усесться в кресла. Температура в зале из-за на всю мощность работавших ламп напоминала по ощущениям равкианскую баню, хоть Матиас там никогда и не был, но был достаточно осведомлён об этом за счёт впечатлений никогда не замолкающего Николая, который имел привычку делиться подробностями своих увеселений в Ос Альте с каждым встречным.       — Добрый вечер, — сказал он, с трудом совладав с неповортливым языком, тяжело воспроизводящем чужеродные слова.       Ведущий радостно хлопнул ладонью по креслу.       — Никогда не думал, что скажу это, но, святые, ЕГО АКЦЕНТ.       Нина удивлённо посмотрела на смутившегося Матиаса, а потом хихикнула и сказала:       — Мистер Хельвар делает уверенные шаги в изучении нашей культуры.       — И мы только рады этому! Скажите, Матиас, могу я так к вам обращаться?       Он кивнул.       — И так, Матиас, поскольку книга полностью пропитана любовью, могу я задать нескромный вопрос о том, что вдохновляло тебя на протяжении всей истории? Поделись с нами секретом успеха.       Матиас нервно сглотнул и посмотрел на Нину.       — Некоторые из нас полны страсти, полны любви к жизни и готовы делиться этим с окружающими. Я совсем не из числа таких людей, но каким-то образом… роман вышел таким, каким вышел. Знаете, — он вдруг повеселел, — я бы даже сказал, что его как будто написал не я, а кто-то другой. Совсем другой человек, полная моя противоположность. Кто-то с открытым сердцем, способный заставить замереть ваше. И мне бесконечно приятно слышать о том, как книга находит отклик. Хотя я и не считаю это до конца своей заслугой.       Нина нервно покусывала губу, механически переводя слова.       — Как интересно! — воскликнул никогда не унывающий ведущий. — Тогда что ты можешь сказать о динамике персонажей в возможном продолжении? Если оно, конечно, планируется. Хотя открытый финал напрашивается на продолжение и страстные посты твоих фанатов, не оставляющих надежды, подливают масла в огонь. Ты видел их, Матиас? У тебя внушительная фанбаза.       — К сожалению, нет, я не видел посты. Я в некотором смысле не фанат социальных сетей. Но, полагаю, мне стоит ознакомиться с парочкой, чтобы иметь представление об этом. Что же касается продолжения…       Матиас ощутил, как завибрировал от напряжения воздух, а толпа затаила дыхание в ожидании, и соврал бы, скажи, что не взвалил на себя львиную долю вины за тот спектакль, какой сейчас разыгравал. Он увиливал, не обсуждал мелочи, известные только тем, кто непосредственно знаком с историей. Он нагло лгал им в глаза и ненавидел то, чем обрастал его собственный писательский образ в его голове — макоронными изделиями под соусом из лжи и щепотки лицемерия. К тому же, все эти восхищённые глаза, эти громкие хлопки, всеобщее обожание, стремление иметь его автограф или фотографию… это всё ему не принадлежало. Вся эта отдача должна была быть направлена на Нину, остающуюся в тени, пока его ослепляли триумфальные лучи метафорического солнца.       — Я пока не думал об этом, но эта дверь всегда приоткрыта.       — Ох уж эти загадочные авторские речи! Тогда перейдём от того, что находится вдали, к тому, что у нас прямо под носом. Можешь ли ты ответить на вопрос о том, кто же является отцом ребёнка Хельги?       — Думаю, я оставил бы этот вопрос на сиквел.       — Тогда, что насчёт будущего Андреэса и Бьёрна, если представить, что сиквел не случится. Будут ли они вместе?       — Андреэс и Бьёрн? — нелепо переспросил Матиас.       — Да, у них ещё есть милое маленькое кафе, где раньше работала Астрид, — подсказала ему Нина. — И они без ума от друг друга.       — Что ж, думаю, в конце концов, они вновь сойдутся. Заведут собаку. Приобретут кафе побольше. Оно станет семейным. Оно станет их общим детищем. Немного хаотичным, но уютным.       Когда ещё ряд каверзных вопросов был оглашен, а с Матиаса сошёл седьмой пот, они с Ниной скрылись в прохладном коридоре.       — Ты хорошо справился, — улыбнулась Нина. — Но тебе бы не пришлось, не соври я всему миру. Святые, мне очень стыдно! Мне действительно… Не перебивай, — она пресекла на корню его возражения, махнув рукой, — не в этот раз. Я переписала твою книгу, хотя не имела никакого права. Женя и Алина были правы. Это будет иметь последствия. И я готова их понести.       — Я рад слышать, что ты вынесла хороший урок из нашего сотрудничества, — вдруг раздался голос Морозова за спиной опешившего Матиаса, — потому что он будет последним, ведь с этого дня ты не работаешь в издательстве.       Они оба обернулись, удивлённые внезапным вмешательством. Неужели Морозовы присутствовали где-то в зале во время эфира? Неужели Александр усомнился в его искренности за столом?       Голос Александра имел вес вековых фьерданских ледников. Нина слишком хорошо знала эту тяжесть, но оказалась не готова встретиться с ней лоб в лоб и принять со всей присущей невозмутимостью. Её лицо дрогнуло в свете ламп, и сердце Матиаса вторило этой дрожи.       — Александр, — окликнула его Алина, на мгновение оцепеневшая, но уже отбросившая скованность и кинувшаяся грудью на амбразуру имени Александра Морозова. — Давай не будем горячиться. Прошу тебя.       — Не горячиться? — он дёрнул бровью, но внешне остался беспечен. — Скажи мне, что ты не знала об этом. Ах, точно, мы все стали свидетелями монолога, из которого выходит, что ты знала. Моё решение не терпит возражений.       Алина сузила глаза, в которых отразилась искра злого гнева, метающегося, как загнанный зверь, и не способного найти выход. Она осознавала свою вину и вину Нины и ничего не могла противопоставить твёрдым аргументам мужа, не могла применить ни одно оружие из своего арсенала успокоения грозного Морозова, потому что знала, что на первом этапе любой ссоры она могла бы расшибиться хоть в лепешку, но не добиться ровным счётом ничего. Это займёт время, которого у них нет.       — Алина, не надо, — попросила Зеник.       — Прислушайся к подруге, — припечатал Александр, отчего на лице его жены мелькнула тень.       Матиас не знал куда себя деть. Часть него — та, что была задета мошенничеством Нины, — ликовала, но другая часть — та, что наслаждалась звуком её безумного смеха, — противилась любому проявлению радости. Это была не удовлетворенность, а негодование. Иррациональность пускала в нём корни, но он точно знал, что не мог позволить Александру лишить Нину, возможно, дела всей её жизни.