Карусель

Иногда вы уходите, чтобы потом подойти ближе… (Ошо)

      Сяо Чжань неспешно прогуливался по декабрьскому Берлину. Предпраздничная погода радовала мелкими, словно мошки, снежинками, тающими, ещё не долетая до мокрого асфальта. Он скучал по этому городу. По его неторопливому для столицы темпу, по неформальности, по лёгкому шлейфу развязности и комфорту. А ещё по тому, насколько он удобный. Да, Берлин мог быть не уютным, серым, местами даже некрасивым, но неудобным — никогда.       Два года Сяо Чжань не был здесь. Город почти не изменился, разве что стало ещё больше строек вокруг, а может ему так кажется. Тут всё также пахло карри вурст и иногда травкой. На каждом шагу всё еще можно было купить дёнер у турков, цветы у вьетнамцев и мороженое у итальянцев. Берлин, как и раньше, был свободен в своих нравах и равнодушен к чужим слабостям. Местным по-прежнему было всё равно на твои грязные и порванные кеды, на десятки татуировок и пирсингов, на то, что учитель ведёт свой урок, сидя в джинсах на столе, на то какого пола человека ты держишь за руку.       «Leben und leben lassen» (жить и давать жить другим) — популярное местное выражение, цитата из трилогии Фридриха Шиллера «Лагерь Валленштейна». Речь в ней шла о фельдмаршале Тилли, который позволял некоторые вольности своим солдатам, если это не сказывалось на его собственном бюджете и не влияло на него каким-либо негативным образом. В дальнейшем фигура речи также стала подразумевать, что фельдмаршал берёт на себя право жить по своим собственным представлениям.       В Первую мировую войну пословица приобрела другое значение и стала описывать поведение солдат из разных лагерей, которые противостояли друг другу на фронте, но воздерживались от враждебных действий: позволяли друг другу жить. Они демонстративно отказывались палить по кому-то из вражеской армии или «нечаянно» промахивались.       Сегодня же эта фраза означала лишь призыв не осуждать слепо всё, что не вписывается в собственные рамки. Жить, как нравится самому, не мешая другим. Давать жить другим, как нравится им, пока они не мешают тебе.       Сяо Чжань вспомнил, что в тот год, когда он жил здесь, в Германии разрешили заключать однополые браки. Процесс принятия этого закона не был простым и быстрым. И вот спустя два года он снова тут. И ничего за это время не произошло. Земля не разверзлась, с неба не полилась сера. Просто множество людей стали счастливее, никому не помешав своим счастьем.       На календаре было восьмое декабря, а значит второй Адвент. Местные жители зажгли следующую свечку, до Рождества оставалось чуть больше двух недель.       Носа коснулся приятный запах чего-то сладкого. Сяо Чжань, гуляя, забрёл на рождественскую ярмарку. Очень захотелось жареных каштанов и карамелизированных орехов. Купив сразу и то, и другое, и вдобавок кружку глинтвейна, он встал рядом с молодой парой за небольшой столик, который располагался напротив карусели, привлекавшей взгляд своей яркостью и изяществом.       Стройные белые лошадки ровным строем крутились на красной деревянной платформе. Золотистый купол, украшенный множеством картин и витиеватых узоров, напоминал стену музея или даже свод собора. Многочисленные лампочки сверкали тёплым, мягким жёлтым светом. Детский смех заглушался какой-то стандартной для всех подобных аттракционов мелодией. Ярко, разноцветно, празднично, шумно. Вот только Сяо Чжань поймал себя на мысли, что его тянет совсем к другой карусели. Той, на которой давно потускнели и облупились краски, остановилась платформа, не горят огоньками гирлянды, давно не играет музыка. Где они с Ибо лежали на мягком, тёплом пледе, слушая накрапывание дождя. Болтали обо всём на свете, дурачились, делились историями из детства, рассуждали о том, что такое счастье.       Эмоциональная память не всегда приятная штука. Помнить не только события, разговоры, но и свои ощущения — иногда больно. Вспоминая, Сяо Чжань ощущал то же спокойствие, ту же лёгкость, что и тогда. Казалось, что купол карусели укрыл и спрятал двоих от внешнего мира, создав их собственный. Он помнил касание нежных пальцев в своих волосах, тихий и ласковый голос, близость человека, который так им дорожил. Так хорошо, так тепло, так… больно. В этом и проблема эмоциональной памяти. Ты снова переживаешь все те эмоции, твоё тело утопает в эйфории, но ты понимаешь, что это было тогда. А сейчас… Сейчас лишь огни яркой карусели и мучительное чувство, что в момент, когда ты был счастлив, ты всё-таки не сумел этого понять.       За эти два года Сяо Чжань получил профессорскую степень. Для него это действительно много значило, к этой цели он шёл много лет, и теперь собственное имя с приставкой Prof. Dr. приносило чувство глубокого удовлетворения, ощущения, что он и впрямь хорошо поработал и многого добился. Вот только стремясь вперёд, строя карьеру, он упустил что-то не менее важное. Гнался за будущим, жил будущим, работал на будущее, забывая про настоящее. И нет, Сяо Чжань не перестал считать, что думать о завтрашнем дне важно, вот только жить и планировать жить — совершенно разные вещи. Всю жизнь гоняться за чем-то, что будет потом, в то же время забывая жить сейчас. Тогда как ощущать жизнь надо именно в этот самый момент, чтобы оглянувшись однажды назад, сказать: «Я жил».       Ему вспомнилась цитата Харуки Мураками, в которой писатель сравнивает жизнь с каруселью: «Мы никого не обгоняем, и никто не обгоняет нас. Притом для сидящих на карусели это вращение кажется яростной ничьёй с воображаемыми врагами».       Сяо Чжань не доел, сдал полупустую кружку обратно в киоск и направился домой. У него в жизни всё хорошо, всё правильно. Есть всё, что ему нужно, но нет того, чего он хочет.       — Шон!       Уже почти на выходе с ярмарки, Сяо Чжань услышал, как его кто-то зовёт, и сразу почувствовал, что на плечо опустилась чья-то рука.       — Томас! — Сяо Чжань расплылся в приветливой улыбке. Томас Шульмаер, его коллега в университете, с которым они вместе работали в прошлый приезд. В этот раз они ещё не виделись. Сяо Чжань слышал, что его супруга родила, и он взял несколько месяцев отпуска по уходу за ребёнком.       — Приехал, значит, и даже не написал, — наиграно осуждающе покачал головой мужчина. — А я вот тут со старшей на аттракционах, пока жена с младшим, — Томас кивнул на девочку, держащую его за руку, и Сяо Чжань дружелюбно улыбнулся ребенку.       — Я хотел написать, — ответил в своё оправдание Сяо Чжань. — Но не был уверен, что тебе до меня. Поздравляю, кстати. Сын?       — Ага, сын, — не без гордости ответил тот. — Тео. Не хочешь по глинтвейну? Мы уже накатались до одури.       Сяо Чжань не хотел, но и отказать было как-то неудобно, поэтому он согласно кивнул, и они пошли к ближайшему киоску. Томас взял им по кружке тёплого алкогольного напитка, а дочери безалкогольный яблочный пунш.       Он рассказал что нового произошло в университете за два года. И хотя Сяо Чжань и так знал большую часть информации, всё равно слушал внимательно. Взамен он поделился тем, как работал в Китае, как снова получил место в берлинском университе.       — Кстати, я недавно видел Ибо, — между делом упомянул Томас. — Помнишь, я как-то встретил тебя с ним, когда Мелани на танцы отвозил? — он кивнул на девочку, все ещё пившую свой пунш.       Сяо Чжань никак не реагировал. Весь его мир сузился сейчас до одной короткой фразы: «недавно видел Ибо». Кажется, нужно дышать. Он попытался что-то переспросить, но не мог выдавить ни слова.       Томас, не заметив его реакции, тем временем продолжал свой рассказ.       — Я несколько месяцев назад спину сорвал. Боль жуткая. Ни согнуться, ни разогнуться. Моя беременная жена мне шнурки завязывала, представляешь? Короче, отправили меня на физиотерапию. Прихожу, а там этот Ибо работает. У меня, вообще-то, на лица хорошая память, но его я не узнал. И нет, я не считаю, что все азиаты одинаковые. Просто ты когда нас знакомил, он блондином был, а сейчас тёмные волосы. А вот он меня узнал. Я ещё у него спрашиваю, ты…       — Дай адрес того физио-кабинета, — не совсем вежливо прервал его Сяо Чжань.       — Адрес? — задумался Томас. — Слушай, я тебе так на память не скажу. Это во Фридрихсхайне. Набери в интернете: физиотерапия, доктор Кольб. Тебе гугл выдаст, не промахнёшься.       Сяо Чжань тут же записал в телефоне: физиотерапия, Кольб, Фридрихсхайн.       Они о чём-то ещё недолго болтали, пока Мелани не начала замерзать и канючить, что ей скучно.       По дороге домой Сяо Чжаню казалось, что его сердце вот-вот проломит рёбра. Совершенно дурацкое, нервозное состояние, когда не можешь собрать себя в кучу, не знаешь куда деть беспокойные руки, как привести в порядок мысли. Хотелось побежать, чтобы освободить голову, хотелось закричать, хотелось забраться под плед. Хотелось перестать хотеть всё это, но не получалось.       Проигнорировав общественный транспорт, он дошёл до дома пешком. За это время ему удалось хоть немного успокоиться. Дома, приняв горячий душ, у Сяо Чжаня получилось наконец расслабиться. Он не обманывал себя рассуждениями идти или нет к месту работы Ибо. Знал, что пойдёт, только не знал для чего. Что сказать человеку, которого не видел два года? С которым расстался не на самой радостной ноте. Скорее всего, Ибо уже и не вспоминает их общение.       На самом деле, когда Сяо Чжань только прилетел в Берлин, то через несколько дней приходил к дому, где жил Ибо, но рядом со звонком и на почтовом ящике уже висела совершенно другая фамилия. Если бы он действительно задался целью во что бы то ни стало отыскать его, то, наверное, у него получилось бы. Можно было пойти в тот клуб, найти Яна, который тоже там танцевал. В конце концов пойти к госпоже Ван. Но всё это было слишком. Слишком бесцеремонно? Самонадеянно? Просто слишком. Долго ворочаясь, несколько раз за ночь вставая, Сяо Чжань всё-таки уснул. Утро следующего дня прошло как в тумане. Собраться получилось только в университете. Работа, общение с людьми хорошо отвлекали и не давали уйти мыслями в рефлексию.       Ещё вчера он выяснил, что физиокабинет по понедельникам открыт до шести вечера. Закончив свою работу к пяти, Сяо Чжань уже к половине шестого стоял рядом со зданием, где среди множества табличек висела одна с надписью «Физиотерапия». В горле сохло, и потели ладони. Несколько раз он порывался развернуться и уйти, считая себя сталкером. По правде говоря, он совершенно не знал зачем именно пришёл. Увидеть? Поговорить? Вспомнить прошлое?       Снова пошёл снег. Снова мелкий и мокрый. Сверкал в свете фонарей уже тёмной к этому времени улицы и заставлял прохожих сильнее кутаться в свои шарфы.       В очередной свой момент слабости, когда Сяо Чжань решил развернуться, двери распахнулись, и на улицу вышли мужчина, женщина лет сорока и… Ибо. Он выглядел совсем иначе, чем в их последнюю встречу, но Сяо Чжань сразу его узнал. На Ибо была незастегнутая кожаная куртка, белый свитер под горло и узкие джинсы. Волосы намного короче и тёмные. Успевшие упасть на них снежинки, превратившись в капли, блестели в мягких локонах. Да, Сяо Чжань помнил, что они мягкие. Ибо выглядел старше. Парень попрощался с мужчиной и женщиной, и те пошли в противоположную сторону, Ибо же развернулся по направлению к Сяо Чжаню.       Сердце подпрыгнуло к горлу и сжалось в болезненный ком. Он хотел сделать шаг навстречу или помахать, но вместо этого он стоял неподвижным изваянием. Ибо тряхнул головой, видимо пытаясь смахнуть холодную влагу, и сделал несколько шагов вперёд, резко замирая и хмурясь.       — Сяо Чжань? — Ибо остановился в паре метров от него и даже сделал один короткий шаг назад, будто отшатываясь.       — Привет, Ибо.       Сяо Чжань пытался найти слова, чтобы начать разговор, но никак не получалось, и Ибо, судя по всему, не собирался ему в этом помогать. Всё, что приходило в голову, казалось пустым и нелепым. От долгого стояния на улице, руки стали замерзать, и Сяо Чжань рефлекторно сжимал и разжимал пальцы, пытаясь разогнать кровь.       — Значит ты теперь физиотерапевт? — наконец нашлась нейтральная фраза.       Ибо наклонил голову вправо и оглядел Сяо Чжаня с ног до головы, будто убеждаясь в его реальности. Он молчал не меньше минуты, которая показалась вечностью.       — Ещё нет. Я учусь, но как ты знаешь, учёба в колледжах обычно сразу с практикой, так что я тут, — Ибо слегка прищурился, внимательно всматриваясь в лицо напротив.       — Ясно, — Сяо Чжань понимающе кивнул, теряясь под пристальным выжидающим взглядом. — Томас Шульмаер сказал, что был тут на приёме и встретил тебя.       Ибо на это ничего не ответил. Они молча смотрели друг на друга, заново узнавая когда-то такие близкие черты лица. Снег из мокрого и мелкого превратился в крупные пушистые хлопья, медленно спускающиеся с неба. Теплее. Стало немного теплее. Или так только кажется. Сяо Чжань поднял голову. Когда смотришь на летящие снежинки с такого ракурса, создается ощущение полёта, и глаза слезятся от мокрого снега, попадающего на ресницы.       — Ты замёрз, — не спрашивая, а утверждая произнёс Ибо. — Поднимемся в кабинет, сделаю тебе там горячий кофе.       Он не стал дожидаться согласия Сяо Чжаня, просто кивнул в знак того, что тот должен следовать за ним, и пошёл в сторону лобби. Лифт медленно, как и всё в этой стране, поднял их на шестой этаж, где Ибо открыл ключом дверь с табличкой «Физиотерапия» и часами приёма.       — Проходи, — он щёлкнул выключателем и сразу направился куда-то вглубь коридора. — С молоком, без сахара?       Помнит.       — Да, — чуть более громко, чем собирался, отозвался Сяо Чжань, и голос эхом пронёсся по пустому помещению.       Они зашли в небольшую комнату, очевидно служившую местом отдыха для персонала. Несколько кухонных шкафчиков, раковина, маленький холодильник. Посередине стол со стульями вокруг, у стены двухместный кожаный диван.       Ибо молча сделал им обоим кофе, так же молча поставил кружку для Сяо Чжаня на стол, свою взял в руки и отошёл к окну, на котором не было ни штор, ни жалюзи. По стеклу кривыми линиями стекали капли дождя, снова сменившие снег, превращая вечерний пейзаж в смазанные огни реклам и фар на чёрном фоне. Сяо Чжань смотрел на спину Ибо. Он стал шире в плечах? Или это тёплый свитер создаёт такое впечатление? Кружка зелёного цвета с каким-то чёрным принтом приятно грела руки, успокаивая нервы. Сяо Чжань знал, что Ибо дал ему свою, сам взяв чью-то из коллег.       — Как давно ты учишься? Нравится профессия? — прервал затянувшееся молчание.       — Полтора года. Нравится, — не поворачиваясь, всё так же смотря в окно, ответил Ибо. — Хочу потом ещё китайскую технику массажа выучить. Нашёл, где обучают.       Сяо Чжань кивнул, будучи не уверен в том, что его кивок видно в отражении.       — Я тогда много думал, — продолжил Ибо. — Думал над твоими словами о жизни, о завтрашнем дне и о целях. О том, что моя жизнь — это жизнь бабочки-однодневки.       — Ибо… — Сяо Чжань уже допил свой кофе, но всё также крепко, обеими руками, сжимал кружку. — Я не имел право говорить всё это.       — Имел, — прервал его Ибо, наконец поворачиваясь лицом. — Потому что я тебя спрашивал. Я не правильно ставил вопросы, но ответы получил верные. Я не перестал гонять на скейте, и я всё ещё коплю на дорогой мотоцикл, «не имея ничего более основательного», но при этом у меня теперь есть ориентир на профессию и планы дальше, чем на послезавтра. И мне нравится то, что я делаю. Приятно смотреть, когда тот же Шульмаер приходит сюда, скрючившись как старая кляча, а через пару сеансов резво спускается по ступенькам, игнорируя лифт.       Ибо хотел сказать ещё что-то, но в его кармане завибрировал телефон. Извинившись перед Сяо Чжанем, он ответил на вызов.       — Привет, Сандра!.. О, здорово!.. Да, давай до четверга… Я тоже уже соскучился…       Сяо Чжань почувствовал, что мир вокруг будто погружается под воду, смазывая картинку и приглушая звуки. Ибо ещё что-то говорил, но он не слышал. По спине прошёл холод, и почему-то заболел желудок. Наверное, было бы логичнее, если бы заныло в груди, но болело в районе солнечного сплетения. Там же желудок? Сяо Чжань начал вспоминать картинки с нарисованными внутренними органами, размышлять над тем, что находится чуть ниже рёбер. Защитная реакция организма. Сосредоточиться на чём-то другом. Ухватиться, как за якорь. Не возвращаться в реальность.       Ибо сбросил вызов и убрал телефон обратно в карман.       Надо найти силы сохранить лицо. В конце концов, на что он надеялся когда шёл сюда? То, что Ибо, вообще, его вспомнил — уже удача.       — Твоя девушка? — попытавшись придать голосу максимальное равнодушие и натянув улыбку, спросил Сяо Чжань. Вышло плохо. Голос дрогнул, улыбка получилась кривая.       Ибо пристально посмотрел ему в глаза. Тут Сяо Чжань остался собой доволен, взгляд он не отвел и не опустил. Хоть что-то.       — Сяо лаоши забыл, что я играю за другую команду? — хмыкнув, наконец ответил Ибо. — Сандра — друг и по совместительству — коллега. Мы преподаём два раза в неделю танцы для пожилых пар. Оказывается, много кто в преклонном возрасте, хочет научиться танцевать. В молодости не было возможности или времени. Сандра болела две недели и я отдувался за двоих, позвонила сказать, что в четверг придёт.       — Ясно, — кивнул Сяо Чжань и, не успев подумать, что собирается спросить, продолжил. — А у тебя есть… Ты с кем-то сейчас…       — Я ни с кем не встречаюсь, если ты пытаешься спросить это, — пришёл ему на помощь Ибо. — Итак, ты знаешь где и на кого я учусь, чем занимаюсь помимо работы и моё «семейное положение». Расскажешь про себя? Что ты делаешь в Берлине?       — Я защитился, получил степень.       — Поздравляю, профессор! — улыбнулся Ибо той самой улыбкой, с какой всегда произносил это слово, и у Сяо Чжаня перехватило дыхание. Он вспомнил, как злился на это прозвище сначала, как заводился, слыша его потом. Оказывается он скучал даже по этому.       — Да... Кхм... Спасибо, — чёртова эмоциональная память. — Начал работать в Китае, как и планировал, но потом понял, что хочу уехать. Китай душил. Знаешь, как будто я больше не вписывался, и он меня отторгал. Словно я пачкал его своим существованием. Подал документы в несколько ВУЗов, прошёл онлайн-собеседование и получил приглашение из Берлина, Констанца, Зальцбурга и Цюриха. Выбрал Берлин.       — Почему?       — Что почему? — Не понял Сяо Чжань.       — Почему ты выбрал Берлин? В Цюрихе платят больше.       — А… не знаю, — Сяо Чжань пожал плечами и снова вцепился в пустую кружку.       Ван Ибо согласно покачал головой, утвердительно хмыкнув, непонятно с кем или с чем соглашаясь, взял его кружку и сделал ещё кофе. С молоком и без сахара.       — Я звонил тебе тогда, — аккуратно начал Сяо Чжань, не зная имеет ли право ворошить прошлое. — Много раз, но сначала ты не брал трубку, а потом выключил телефон или просто заблокировал мой номер.       — Прости за это, Чжань-гэ, — обращение глухо отозвалось в сердце. За этот вечер Ибо первый раз назвал его так. — Я боялся сорваться, наговорить лишнего или ещё что-то. Дал тебе возможность сесть в самолёт без выслушивания моих истерик. — Ибо улыбнулся и неопределенно пожал плечами, видимо стараясь чтобы это звучало весело. Так это не звучало.       — Я не сел.       — Что? — не понял Ибо.       — Я не сел тогда в самолёт. Я ждал до последнего. Уже начали объявлять мое имя по громкоговорителю, и я пошёл на посадку, а потом… потом развернулся. Короче, багаж мой улетел без меня, — Сяо Чжань смущенно зажмурил глаза. — Я поехал к тебе, но тебя дома не оказалось, и я решил съездить в клуб. Там сказали, что ты уволился ещё несколько недель назад. Боже, это всё так тупо. Я ещё раз пытался позвонить, потом взял такси и поехал к твоей маме. Дверь не открывали, а соседка, вышедшая вынести мусор, сказала, что госпожа Ван с сыном уехали куда-то к родственникам, и когда вернутся, она не знает. Я улетел на следующий день.       — Зачем… — Ибо выглядел потерянно. Лицо, которое до этого выглядело старше, снова стало казаться почти мальчишеским. — Зачем ты искал меня?       — Я не знаю.       Ибо криво усмехнулся.       — Ты никогда не знаешь. Не знаешь почему выбрал Берлин, вместо денежной Швейцарии, почему не сел в самолет, зачем искал меня, — Ибо взял две пустые кружки и поставил в раковину. — Ладно, было приятно увидеться, правда. Рад, что у тебя всё хорошо, но уже поздно, мне завтра рано вставать. Вызвать тебе такси?       — Я выбрал Берлин, потому что был тут счастлив. Потому что в этом городе я жил. По-настоящему жил! — быстро начал Сяо Чжань, будто прорывая плотину, не давая Ибо достать телефон и вызвать такси. Не давая себе испугаться и передумать, и на этом поставить точку. — А ещё потому, что в этом городе жил ты. И я думал… думал может мы случайно пересечемся. Или не случайно... Я правда, честное слово, не знаю почему не сел тогда в самолёт и зачем искал тебя. Не знаю, что собирался сказать или услышать. Но я знаю, что скучал, безумно по тебе скучал всё это время в Китае. Ждал, что перестану, но продолжал видеть тебя в каждом парне на скейте, иррационально вглядываться в лица окрашенных в блонд людей. Проносящиеся мимо мотоциклы, реклама зоопарка, даже фруктовое мороженое напоминали о тебе.       Сяо Чжань каким-то ломаным, нервным жестом зачесал волосы назад, а потом спрятал лицо в ладони, давая себе несколько секунд передохнуть, собрать мысли и перестать нести такой сумбурный бред. Когда он снова поднял голову, то увидел, что Ибо пристально смотрит на его запястье. Сначала Сяо Чжань не понял, проследил взгляд, посмотрел на собственную руку. Когда он поправлял волосы, рукава свитера чуть задрались и оголили браслет. Тот самый, который два года назад ему дарил Ибо. Сяо Чжань даже не придал этому значения, потому что всё это время носил его не снимая, и привык, что тот всегда на запястье. Ибо же смотрел на браслет каким-то совершенно нечитаемым взглядом.       — Я облажался тогда, Ибо, — собравшись продолжил Сяо Чжань. — Я так чертовски облажался, думая, что всё делаю правильно. Решая, как будет лучше, руководствуясь не тем. И я не знаю есть ли шанс всё исправить. Хочешь ли ты, вообще, ещё что-то исправлять. Я не хочу тебя ни к чему обязывать, и не прошу ничего. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я тебя…       — Осторожно, Чжань-гэ! — предупредил его Ибо, и Сяо Чжань вспомнил, что тогда на карусели точно так же сам прервал его и потом ещё раз.       Осторожно...       Нет, хватит! Он уже был осторожен. Он уже задвигал подальше свои и чужие чувства, руководствуясь этой самой осторожностью. Чушь! Трусостью! И плевать, что он опоздал, что Ибо это может быть уже не нужно. Он просто должен сказать.       — Я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, — игнорируя предостережение, упрямо продолжил Сяо Чжань. — Люблю сейчас. Любил всё это время, находясь в Китае. И любил ещё тогда, два года назад в Берлине. Отрицал, игнорировал это внутри, но любил. Прости, что осознал это слишком поздно, и я ничего не прошу. Просто…       — Чжань-гэ… пойдёшь со мной на свидание?       Когда Ибо успел взять его за руку? Когда за окном дождь снова сменился снегом? Когда он сам успел схватиться за крупный ворс белого свитера? Когда его изломанный, израненный, неправильный мир снова стал цельным?